Поднимался, заходил в комнату Елены и сидел перед пишущей машинкой, не притрагиваясь к ней [Анатолий Азольский. Лопушок // Новый мир, №8, 1998].
Время от времени профилактически ошпариваемая кипятком и затем протираемая бензином или керосином (потому что клопы не выносили этих жидкостей), верная подружка Эдика издавала всегда лёгкий индустриальный запах. Как молодой мотоцикл или как пишущая машинка, на которой автор выбивает этот текст [Эдуард Лимонов. У нас была Великая Эпоха (1987)].
А вот, наоборот, самый ранний пример в корпусе:
Миновал деревянную эстакаду. В самом конце мола – палатка, сложенная из бревен и брезента.
В палатке труп матроса. На груди у него бумага, где фиолетовыми буквами пишущей машинки изображено: “Товарищи. Матрос Омельчук (кажется, так) зверски убит за то, что сказал, что борщ не хорош. Осените себя крестным знамением и отомстите тиранам” [К. И. Чуковский. К годовщине потемкинских дней (Воспоминания очевидца) // Биржевые ведомости, 1906].
А вот с печатной машинкой все гораздо интереснее. Во-первых, встречается это словосочетание значительно реже: Национальный корпус содержит всего 33 примера из 30 текстов. С удивлением снова наталкиваюсь на пример из уже цитированного (см. выше) произведения Александра Архангельского:
Она думала, как будет рожать и не назвать ли младенца Константином, удастся ли устроить дела с работой или придется окончательно переходить в надомницы, но как тогда оберегать ребенка от пулеметного стрекота печатной машинки [Александр Архангельский. 1962. Послание к Тимофею (2006)].
Вот уж действительно вариативность памяти нашей, которая (память, естественно) допускает и старое, и новое.
Но особенно примечателен расклад по времени. Итак, всего 30 текстов. Из этих тридцати текстов 21 относится к периоду начиная с 2000 года и позже. Еще шесть текстов относятся к периоду с 1996 по 1998 год. И всего лишь три текста относятся к более раннему времени. Приведу эти три примера:
Объем телексного сообщения не должен превышать 20 строк на печатной машинке через два интервала [коллективный. Фонд новаторов // Техника – молодежи, 1990].
Позавчера достали портативную печатную машинку и начали печатать сводки СИБ [Л. К. Бронтман. Дневники и письма (1943–1946)].
На пластинке были вырезаны в разных местах четырехугольные отверстия величиной с литеру печатной машинки [А. Р. Беляев. Чудесное око (1935)].
Последний пример, правда, вызывает определенные сомнения. Раз речь идет о литере, то, наверное, имеется в виду типографский станок, названный почему-то машинкой, а не машиной, хотя определенно сказать нельзя.
На всякий случай еще раз залезаю в Национальный корпус, чтобы посмотреть на употребление словосочетания печатная машина. Вот несколько примеров:
И меня, как самого грамотного, послали крутить в редакции ручку печатной машины [Владимир Корнилов. Демобилизация (1969–1971)].
Старенькие печатные машины натужно гудели, пол чуть-чуть содрогался под головой [Константин Симонов. Живые и мертвые (1955–1959)].
Сережа, самый младший, вертел по двенадцати часов колесо печатной машины [Н. А. Островский. Как закалялась сталь (1930–1934)].
Все понятно: это что-то большое, гудящее, с колесом и ручкой, и находится оно в типографии, а не на столе у автора или пишбарышни.
Вот вам и еще один аргумент, но из несколько другой области – из области словообразования. Может быть, кто-то еще помнит замечательное слово пишбарышня, которое активно использовалось в 20–30 годы, а потом как-то потихоньку сошло на нет (а точнее, было вытеснено машинисткой). Вот два замечательных примера:
Две пишбарышни в соблазнительных юбочках и розовых чулочках, пробегая мимо, оглянулись на Зотову, дико стоящую перед зеркалом, и – ниже площадкой – фыркнули со смеху; можно было разобрать только: «…лошади испугаются…” [А. Н. Толстой. Гадюка (1928)]
На диванчике плечом к плечу, как на плетне воробышки, оседал целый выводок из школы ритма, или из студии, или просто сов– и пишбарышни. [H. H. Берберова. Курсив мой (1960–1966)]
Фраза Н. Берберовой интересна еще и тем, что обнаруживает разновидности барышень того времени: совбарышни (служащие государственных учреждений) и пишбарышни (машинистки). Как тут не вспомнить отмеченное С. И. Карцевским обращение послереволюционного периода к женщинам на госслужбе: Товарищ барышня![26]
Излишне говорить, что никаких печбарышень никогда нигде не существовало. Ну, и раз речь зашла о словообразовании, назову еще одно ушедшее от нас слово, которое, как и пишущая машинка, использует те же два корня, но сводит их в одном слове и в другом порядке – машинопись. Ну и где она теперь, эта машинопись?
Итак, каковы же итоги небольшого исследования, включившего в себя опросы современных носителей русского языка и обращение к Национальному корпусу русского языка? До середины 90-х годов прошлого века мы называли важнейший интеллектуальный инструмент пишущей машинкой, а словосочетание печатная машинка по отношению к нему встречалось крайне редко, по-видимому, скорее как оговорка (машина, на которой печатают – печатная машинка). В 1990-е годы в наш обиход врывается персональный компьютер и начинает вытеснять пишущую машинку. Вместе с предметом забывается и правильное название. Это связано еще и с тем, что название такого важного предмета состояло не из одного слова, как обычно бывает для важных вещей, а из словосочетания, да еще к тому же фразеологизма, потому что пишущей эта машинка в действительности не была (разве что в самом общем значении глагола писать), то есть значение словосочетания не складывалось из значений составляющих его слов. Иначе говоря, смысл словосочетания пишущая машинка не равен смыслу слов пишущий + машинка. И постепенно забылась именно та часть словосочетания, смысл которой не соответствовал смыслу целого. Да, машинка, но не пишущая, а печатающая, то есть печатная. А в новом веке произошла окончательная подмена. Молодое поколение помнит лишь печатную машинку, а те, кто постарше, те, кто слышал, читал и сам говорил пишущая, так сказать, путаются в показаниях.
Самое же удивительное, с моей точки зрения, здесь то, насколько короткой оказалась наша языковая память. С момента ухода пишущей машинки из нашего быта прошло 15–20 лет (уход все-таки был постепенный), а мы – ну не все, конечно, но мы как общество – уже ничего не помним.
Пять – тринадцать – сорок три, это ты?
Начал цитировать Галича, остановиться трудно. Заголовок этого раздела – цитата из его песни, написанной в 1972 году. А песня эта про телефон и память, поэтому процитирую чуть более пространно:
Ты напрасно в телефон не дыши,
На заброшенном катке не души,
И давно уже свои “бегаши”
Я старьевщику отдал за гроши.
И совсем я говорю не с тобой,
А с надменной телефонной судьбой.
Я приказываю:
– Дайте отбой!
Умоляю:
– Поскорее, отбой!
Но печально из ночной темноты,
Как надежда,
И упрек,
И итог:
– Пять – тринадцать – сорок три, это ты?
Ровно в восемь приходи на каток!
Интересно, что в цитируемой строке телефонный номер почти отождествляется с человеком. К этому я еще вернусь, но сначала перенесусь в солнечную и жаркую Италию.
У меня в жизни было не так много культурных шоков. Два из них случились в Италии с перерывом примерно в десять лет. В первый свой приезд, в Болонье, я столкнулся с женщиной, шедшей мне навстречу и громко и эмоционально, как умеют итальянки, говорившей что-то в пространство. Слегка поозиравшись вокруг в поисках ее собеседника, я все-таки заметил, что рука ее прижата к уху. И в ней находится некое устройство (теперь бы я сказал гаджет), о котором я, безусловно, слышал, хотя, честно говоря, уже не помню, видел ли до этого случая. В общем, как нетрудно догадаться, это был мобильный телефон.
Второй случай произошел в универмаге в Риме лет, как я уже сказал, десять спустя. В отделе перчаток женщина, рассматривая и перебирая перчатки, громко и эмоционально, как умеют итальянки, говорила что-то в пространство. В руках ее были перчатки. Слегка поозиравшись вокруг в поисках ее собеседника, я вспомнил о существовании устройства, кажется, оно называется hands free (а по-русски я даже это слово и не напишу). Суть его в том, что телефон не нужно держать в руках. Звук проходит через наушник и создает полное ощущение того, что можно было бы обозначить выражением слышать голоса. До этого, естественно, я подобного устройства не видел.
За свою историю телефон довольно сильно менялся. Исходной точкой можно, по-видимому, считать 1876 год, когда А. Беллу был выдан патент на изобретение телефона. В обиход телефоны, тем более в России, вошли значительно позднее. И с тех пор язык осваивает этот механизм, отражая его и внешние, и функциональные преобразования.
Одна из лучших книг о русском языке, адресованных не узкому кругу лингвистов, а пожалуй, всем, кто русским языком интересуется, это “Живой как жизнь” Корнея Чуковского, вышедшая в свет в 1962 году. И в ней есть очень тонкое наблюдение, касающееся телефона:
Молодое поколение (да и то, что постарше) давно освоилось с такими формами, как “Звонила Вера, что завтра уезжает”, или: “Позвони Еремееву, чтобы прислал чемодан”, но еще Чехов не знал этих форм. Не знал он и формы: “говорить по телефону”. Он писал: “Сейчас в телефон говорила со мной Татаринова” (XIX, 231); “Альтшуллер говорил в телефон” (XIX, 231); “Сейчас говорил в телефон грузинский учитель” (XIX, 280); “Сейчас говорил в телефон с Л. Толстым” (XIX, 186) и т. д.