Холод, мороз, туман и снег по пояс. Идти полчаса, но мы шли часа два с половиной. Прибыли около девяти часов вечера и вошли в дом пастуха дедовых коз.
Пастух стал говорить пришедшим до нас:
— Бегите отсюда, сейчас придет мой чорбаджия[186]!
Дед ему сказал:
— Ты иди принеси дрова, а я сам распоряжусь об остальном. — И распорядился: — Вставайте оттуда все мужчины и женщины, двигайтесь в сторону! Ну сейчас пусть устроятся у огня самые маленькие дети! Ну сейчас эти больные женщины сядут, а мы все остальные эту ночь проведем стоя!
Утром мы пошли из села в двухэтажную башню бея[187], в которой собралось около пятидесяти-шестидесяти фамилий, а братья Босилкова отправились через Балканские горы в Софию. Поскольку башня была крепкой и лишь пушкой можно было ее разбить, притом являлась достаточно высокой, все с нее просматривалось, мы следили, как бежали турки — слышались лишь пушечные выстрелы, звуки рушащихся домов, магазинов и черкесские голоса: «Лю, лю, лю».
Около обеда смотрим, идут три черкеса к нам. Мы все приготовили ружья и расположились у амбразур (длинных и узких окошек — изнутри в них видно, а снаружи — нет) для стрельбы. Прекратили женский и детский плач. Черкесы стали дергать двери. Из окон верхнего этажа мы направили на них ружья и крикнули им:
— Назад, мы будет стрелять!
А они нам ответили:
— Откройте, а то сейчас позовем наших товарищей, подожжем башню, и вы все внутри сгорите, потому откройте нам, чтобы мы посмотрели, что есть внутри.
— Мы вам сказали и еще раз повторяем: бегите, мы тут все умрем, но вам не откроем! — ответили им мы.
Не то чтобы мы их жалели и потому не решались стрелять, но боялись того, что как только один-два ружейных голоса будут услышаны в Джумае, сразу же налетят черкесы и башибузуки, и тогда нам станет хуже, потому остерегались — и с их, и с нашей стороны чтобы ничего подобного не произошло.
После получасовых пререканий в конце концов нам было сказано:
— Ах, свиньи-комиты, сейчас вы увидите, приведем наших товарищей и сожжем вас здесь как собак.
После краткого совещания мы решили покинуть башню, чтобы нас не постигла участь церкви в Батаке[188]. Сказали людям, что нельзя здесь больше оставаться, поэтому отсюда дальше — кому как бог даст. Женщины и дети с плачем и криками тронулись к балканскому селу Рысово, а мы — пять-шесть человек с ружьями — остались на верхнем этаже башни для того, чтобы оберегать наших жен, детей и стариков от нападения черкесов до прибытия в село Рысово. Как только мы увидели, что они приблизились к селу, мы покинули башню, пока мы дошли, селяне уже разместили детей в домах.
Поблагодарив селян, мы попросили их отвести нас к детям, чтобы посмотреть, нет ли больных, и немного приободрить их. После этого мы выставили охрану и почти все с ружьями ложились спать и просыпались. Черкесы пришли в башню, но, увидев, что она открыта, отправились все же в Джумаю. Тут мы были в безопасности, и все поуспокоились, поскольку село Рысово находилось в стороне от каких-либо дорог.
Мы со своими домашними отправились в село Быстрицу, выставив на каждой дороге караул и сельскую стражу (тут все селяне — хорошие стрелки). Один из караулов пришел и сообщил мне, что в один из загонов для скота за селом зашли семь-восемь турок в синих штанах. Мы собрали стражу, распределили по трем направлениям по нескольку человек, которые ползком приблизятся к загону и, как только услышат мое ружье, дадут залп по загону. После того как все расположились, я махнул рукой, и они дали общий залп. Мы подождали, не выйдет ли кто. Никто не вышел. В конце концов два парня пошли и заглянули в овчарню, и изнутри послышался один револьверный выстрел, и один из парней оказался легко ранен в ногу, но они сразу же выстрелили и сразили стрелка. В овчарне мы нашли семь анадольцев[189] без ружей, и лишь у двоих имелись револьверы. Раздели их догола. Закрыли ворота и запалили овчарню. Тут я понял, что нет ничего более смрадного, чем человеческое тело.
Пять-шесть раз черкесы и башибузуки налетали на село, но залпом стражи были возвращены восвояси. Быстрица расположена в часе дороги на север от Джумаи в непроходимой балканской местности, и всего один хороший стрелок может тут убить двадцать-тридцать человек. Я отправил через Балканские горы в село Рилу человека с письмом, чтобы выяснить, что нового. Оттуда мне написали, что русские пришли в Дупницу и рекомендуют незамедлительно идти в село. Мы пошли в Рилу. Домашних я отправил в Дупницу, а сам остался в Риле.
Тут мы составили две четы: одна во главе с Иваном Андреевым из Софии и Иванчо Костовым, зятем Пешо Желявеца из Софии. Во главе второй были я и Михаил Векилски из Ловеча — самоковский учитель. Наши парни были из районов Радомира, Самокова, Трына. Спустя некоторое время Иван Андреев, Иван Костов и Михаил Векилски отправились в Софию. С парнями остались Панайот-чорбаджия, его брат Иванчо, учитель Петр Рафаилов из Рилы и я (отбиваться от джумайских мухаджиров, черкесов и башибузуков, бежавших из других районов Болгарии).
Однажды мы установили казаны посреди села Стоба, чтобы приготовить ужин ребятам, а мы трое были позваны на кофе одним добрым турком из Стоба. Привязали своих коней за воротами и вошли в комнату. У очага мы нашли Стоицу из Падежа, предавшего Чапрашикова, Мициева[190] и Маркова[191].
Иван Стефанов ему крикнул:
— Тут ли ты, эй, предатель, мать твою!
Вскинул винтовку, чтобы его застрелить, но тот закричал мне:
— Молю, учитель, спаси меня!
Я схватил винтовку бая Иванчо и сказал ему:
— Сейчас оставь его. Свяжем его ноги конскими путами, закроем в комнате и после повесим его в Джумае на том же месте, где турки повесили Мите Маркова, и оставим висеть на целых три дня, чтобы люди видели, как вознаграждаются предатели.
Учитель Петр одобрил сказанное мной. Взяли у турка путы, связали ноги и закрыли предателя в комнате.
Мы пили кофе, турок наполнил нам по платку рассыпчатым табаком, и только мы отправились, к нам пришли и указали, что вокруг собралось полно турок. Наши парни стали убегать. Мы бегом запрыгнули на коней и пустились по кочеринским лугам. Шоссе почернело от турок.
Наши парни запричитали:
— Эх, ах, отцы, пропадем!
Мы громко посоветовали им спасаться бегством, а не причитать. Мы все помчались и сумели выбраться выше, на Кочериново. Бесчисленные пули пролетали у наших голов, но, к счастью, никого не задевая. В то же время все село Кочериново отправилось в бега — кто что мог нести, то и схватил, какой скот нашел, тот и подгонял.
Около пяти часов вечера по европейскому времени мы отправили бая Иванчо Стефанова в Рилу организовать стражу, которая помешает турецкому сброду войти в село, а мы же вдвоем и стобский учитель отправились бегом в Дупницу и решили по одному пойти к русскому майору Орлинскому, и каждый из нас ему скажет одни и те же слова: как турки и черкесы напали на село Стоб и его разграбили, как перекололи жен и детей, пленили молодых девушек и девочек, как готовятся разорить села Паромино, Рилу, Кочериново и другие.
Часть этих сообщений была правдой, а часть — выдумана нами, чтобы вызвать более быстрые распоряжения. Явившись, я рассказал все вышеперечисленное майору, он с вниманием меня выслушал и пометил у себя. Пока я пил чай, на коне примчался учитель Петр, упал на колени и с притворным плачем сказал:
— Молю, Ваше превосходительство, избавьте нас от этих агарян[192]! — и рассказал ему то же самое.
После него и стобский учитель рассказал то же самое, и, пока он рассказывал, майор дал письмо с нашими сообщениями казаку и приказал ему еще рано утром привезти ответ из Софии.
Утром мы пришли к майору, и он нам сказал, что войска скоро прибудут. Мы радостные отправились в Рилу, и как только дошли до Кочериново, кавалерия и артиллерия нас настигла в лугах Кочериново. Наши ребята оживились и стали гнать турок. Около полудня прибыла и пехота. Майор Орлинский разделил пехоту на два отряда: одна половина потянулась слева, другая — справа от джумайского шоссе по оврагам, а кавалерия пошла по шоссе — погнала коней к туркам, дала залп и отошла обратно, пока ее не окружила пехота.
Турки подвезли более двухсот телег для добычи, и только груженые телеги с добычей встретились с пустыми, солдаты (пехотинцы) грянули с обеих сторон, и кавалерия пустилась по шоссе вместе с нашими ребятами. Завязалась общая перестрелка. Мы несколько раз просили Орлинского выстрелить из пушки, но он каждый раз отвечал, что это невозможно — существует перемирие и сам государь-император его подписал.
— Ваше высокоблагородие, турки думают, что бьются с переодетыми в русскую форму болгарами, потому и не бегут, но как только они услышат пушечный выстрел, то все побегут.
В это время прибыл один казак с седлом и уздечкой за спиной и сообщил, что ему зарубили коня, другой — раненный в ногу. Тогда майор приказал бросить только одну гранату, а труба заиграла усиленный бой. Турки сразу бросили телеги и ударились в бега. Русские солдаты полетели следом за ними, а наши парни повели украденных буйволов, волов, коров, и селяне и селянки пришли забрать каждый свой скот и вещи.
Граната упала посреди города в реку. Турки собрались, чтобы посмотреть, русская ли армия пришла, и, убедившись, что русская, стали бежать. Но еще ранее мы отправили джумайских селян, бывших с нами, пойти и собрать окольных селян, у кого есть ружья, и занять все Кресненское ущелье — с самого низа до самого верха. (Тут длина ущелья около четырех часов пути. Дорога на Серес, Мелник, Петрич и Солунь высечена высоко в скалах справа от Струмы. От Струмы выше по дороге есть вершины высотой с полтора минарета, а слева так много неприступных скал, что один стрелок с ружьем мог положить двадцать человек.)