Джумайские селяне заняли ущелье. Ночью турки зашагали прочь, расположили телегу за телегой подобно какому-то поезду и, как только приблизились к выходу из ущелья, по ним открыли такую стрельбу, что испугались кони, буйволы и волы и даже внизу в Струме женщины, дети и т. д. Долгое время Струма несла человеческие и животные останки. Целое лето селяне сундуки, медные сосуды и что только еще не вытаскивали из Струмы.
Рано утром несколько солдат и наших парней пошли в Джумаю, чтобы увидеть, как обстоят дела. Последние скоро вернулись и сообщили нам, что, как только прознали про гранату, вся полиция, войска и все турки ударились в бега, запалив ночью и таможню. Тогда мы направились туда и на восходе солнца вошли в Джумаю. Несколько старых турок перед воротами на коленях и с непокрытыми головами нас встретили и поклонились. Все отправились в турецкую махалу[193] в поисках добычи. Я пошел к себе домой. Нашел деньги и часы своего деда под самшитом. Бочки с вином и ракией стояли полными. Я поднялся. Смотрю — все голо, открыл стенной шкаф — нашел церковные вещи нетронутыми.
Вскоре меня стали посещать мародеры и спрашивать, нет ли тут какого-то скрывшегося турка. Тут надо отметить, что турки сдержали свое слово и помогли нам, но мы, болгары, своего слова не сдержали, и много турок впоследствии стали жертвами — даже и те, кто старался как можно больше услужить. Из Софии прибыли софийский губернатор Алабин[194] и Марин Дринов, чтобы организовать различные советы.
Тоне Крайчов«Мы чаяли увидеть свободу и радость…»
Тоне Крайчов родился в 1842 г. в селе Желяве близ Софии. Учился в Софии у известного и влиятельного учителя периода национального возрождения Савы Филаретова[195], после чего на короткое время стал учителем в родном селе. Позднее был избран членом школьного и церковного настоятельства. Являлся одним из ктиторов[196] в росписи местной церкви Св. Николая Чудотворца. Задумывал и постройку здания школы в родном селе.
В 1872 г. включился в борьбу за освобождение болгарского народа. Стал одним из самых инициативных учредителей Революционного комитета в селе Желяве, был избран его председателем. За короткое время сумел привлечь к делу освобождения десятки болгар из окрестных сел. При расследовании, проведенном турецкими властями после организованного Димитром Обшти[197] налета на почту в проходе Арабаконаке[198], арестован и осужден на три года тюрьмы в Диярбакыре (ныне — Турция). Когда срок заключения истек (1875 г.), вернулся в Желяву, где встретил освобождение Болгарии.
В 1878 г. избран членом первого Софийского окружного совета. Обосновался в Софии и активно участвовал в общественно-политической жизни княжества. Стал одним из учредителей Национальной библиотеки им. свв. Кирилла и Мефодия, пожертвовав деньги на роспись храма. Депутат Первого и Третьего Великого народного собрания, Четвертого и Восьмого Обыкновенного народного собрания. Умер в 1901 г.
Воспоминания Тоне Крайчова хронологически охватывают период 1872–1878 гг. и включают подробные записи, которые велись автором во время его заключения в Диярбакыре, а также дневник, повествующий о пережитом до освобождения. Тексты, относящиеся к периоду 1876–1878 гг., написаны в 1896 г., оригинал их хранится в архиве Института исторических исследований БАН (Арх. сб. № 523/1950 г.). Диярбакырские записи впервые опубликованы в 1930 г., а их продолжение частично обнародовано профессором Александром Бурмовым[199]. Настоящий отрывок воспроизводится по единственному целостному и научному изданию Тоне Крайчова: Крайчов Т. Диарбекирски дневник и спомени. С., 1989. С. 136–156. Перевод с болгарского А. А. Леонтьевой.
ПРИБЛИЖАЛОСЬ ВРЕМЯ ЖАТВЫ. Земледельцы начали работы в поле, обсуждая между делом, что Россия объявила войну Турции и русские перешли уже реку Прут[200] и подошли близко к городу Плевне, слышали также, что там был страшный бой между русскими и турками. Это подтвердилось еще и тем, что турецкое правительство распорядилось от каждого села взять по паре волов с телегой и людей для отправки припасов для военных нужд Плевны. И мы чаяли увидеть свободу и радость, но в то же время мы в любой момент были готовы к внезапной смерти от рук черкесов и башибузуков, превратившихся в безумных и неумолимых зверей-кровопийц.
Узнав, что Плевна оказалась в руках русских, турецкое правительство распорядилось укрепить проходы в Балканских горах и разместить регулярные войска в некоторых местах — больше всего их было в Арабаконаке, несколько тысяч — в селе Яблоница и меньше — в селе Елешница. А также в селах расположились отряды из сотен турок и черкесов-башибузуков, которые ежедневно их патрулировали.
После взятия Плевны русскими мухаджиры (беженцы) — турки из Плевны и ее окрестностей — вместе со своими семьями достигли Софийской котловины, где остались жить в селах. Пришли и в наше село Желява 30 семейств с детьми и со всеми пожитками и скотом. Они разместились в нескольких домах, где оставались около месяца. В то время я находился в своей корчме, и у меня появились постоянные клиенты без денег. Главным у тех беженцев, что остановились у нас в селе, был некий Омер-чауш. В том году у нас в лавке было около 400 ок меда из наших ульев. Благодаря этому меду я стал очень дружен с этими беженцами, и они уже защищали меня от черкесов и турок-башибузуков, которые ежедневно по две четы проходили через наше село. То, что я угощал их кофе, ненадолго могло спасти меня.
Однажды один из башибузуков пригласил меня выйти на улицу поговорить. Он сказал мне: «Чорбаджи Тоне, мы с тобой торговали (я действительно в Софии покупал у него дубленые царвули[201] для своей лавки) и я ел твой хлеб и соль, пил твой кофе и потому говорю тебе: не оставайся здесь, в своей корчме, скройся где-нибудь, потому как наши товарищи-башибузуки подумывают убить тебя, как только выпадет удобный случай». Я поблагодарил его за совет, и мы разошлись. Я, пораженный, стал думать, что делать. Наконец, я решил, вывел своего коня, которого прятал в чужом доме (иначе его давно бы забрали черкесы). Подготовил его для поездки в Софию, намереваясь найти какой-нибудь дом, чтобы мы вместе с детьми могли бы переждать беды тех дней. Я попросил беженца Омера-чауша дать мне одного турка для сопровождения до Софии и обратно в качестве охранника и сказал ему, что еду в Софию не для того, чтобы покинуть село, а чтобы доставить некоторые товары для лавки. Он поверил и выделил мне одного человека по имени Ахмед-ага. Все это я рассказал матери, брату и жене.
Вместе с Ахмедом-агой мы отправились в Софию, пробыли там два дня, нашли дом и накупили всяких вещей для лавки. Затем мы отправились в Желяву, по пути около Враждебны мы догнали троих черкесов, которые прошли мимо нас и остановились на постоялом дворе рядом с Искыром. Остановились на пять минут и мы, чтобы кони отдохнули, выпили кофе с моим товарищем, затем мы отправились дальше. Примерно через 10–11 километров второй раз нас настигли те три черкеса, припустив коней, они проехали к мельничному ручью на 11-м километре, где отпустили своих коней в воду. Мы проехали мимо и остановились в Долнобогровских постоялых дворах. Через пять минут в третий раз догнали нас те черкесы и поехали дальше. Я начал сомневаться в этих черкесах, действительно ли они ничего не замышляют и не ждут ли своих товарищей. Мы ехали дальше и, как раз подойдя к большому мосту, увидели, как вдоль реки двигался караван из повозок с турками-беженцами, они шли в село Долни Багров. Мой товарищ Ахмед-ага сказал: «Тоне, давай ты поедешь медленно, а я задержусь — те повозки, кажется, из наших сел, поспрашиваю, как там». «Иди», — сказал я ему. Когда я проехал около 250 метров от моста, заметил тех трех черкесов, которые слезли с лошадей, свернули влево и пошли вдоль поля, как раз там, где я мог повернуть на Желяву.
Дело мое было плохо, оставшись один, я не знал, куда повернуть. Двинувшись вперед и не дойдя до черкесов, я свернул в поле, чтобы пройти в обход, и как раз поравнявшись с ними, сошел с коня и осмотрелся по сторонам, не идет ли мой охранник, поскольку удаляться дальше в одиночку я боялся. Через 2–3 минуты появился мой товарищ и, пройдя прямо мимо черкесов, остановившись около них на пару минут, подошел ко мне и сказал: «Давай, садись на коня, и поехали!» И мы отправились. Сердце мое трепетало, предчувствуя что-то. По пути я постоянно оборачивался посмотреть — стоят ли еще эти черкесы. Я сказал: «Ахмед-ага, один из них вырвался догонять нас, мне страшно, я поеду вперед побыстрее, а ты скачи помедленнее, а встретимся уже в селе». Он ответил: «Зачем, неужто ты боишься? Я же с тобой, не бойся! Поехали вместе, что мне сделает какой-то черкес?» Я поверил его словам, мы ехали вместе, черкес припустил и обогнал нас. Наконец, мы оказались у холма села Долни Багров, нас нагнал этот черкес и сказал такие слова: «Стой, чорбаджи! Отдай коня, он нужен военным». Я обернулся, как только услышал это, натянул узду и припустил коня. Через пару шагов позади раздался выстрел. Не почувствовав боли, я продолжил бегство, но еще через 2–3 шага прогремел еще один выстрел, снова ничего не почувствовал, и вот когда, наконец, показался поворот к большой яме — третий выстрел, пуля пронеслась прямо у моего правого уха и ударилась о землю перед ногами коня. Я испугался, остановил коня, чтобы не попасть под пули, ведь выстрелы раздавались уже так часто — у него был винчестер с 16 патронами. Вот его конь приблизился к нам, подошел с правой стороны, и он замахнулся двумя руками, чтобы уд