— Я не верю, — ответил я хаджи.
— Если пробудешь тут и завтра, то увидишь! — сказал он.
Была середина ночи. Хозяин дома пошел спать, лег и я. Но мог ли я уснуть, думая, что посланный турок может вместо поездки в Сливен привести какую-нибудь чету черкесов или башибузуков. Если же после ужина я захочу пойти спать где-то в поле, турки наверняка поймут, что я это делаю из страха. Что не смеем остаться в селе, хотя в нем есть и десять болгарских домов. Но какую помощь можно ждать от десяти болгарских домов, когда есть двести турецких и извне могут прийти и другие турки?
Как бы то ни было, с разными мыслями в голове я провел ночь до зари. Когда рассвело, я распорядился ребятам, чтобы они готовились к отъезду. Надо было ехать к Твырдице, но я нарочно поехал на восток, к селу Терзбоазу. Турки нам посоветовали не ездить к Бинксбоазу, потому что там были башибузуки, назначенные в караул, да и башибузуцкие самовольные четы прошли через ущелье к турецким войскам на Демир капии. На это я им ответил, что мы не пойдем до ущелья, а лишь осмотрим, удобны ли дороги для прохода пушек.
Я отправился в Терзбоаз. Только приблизившись к селу, остановился на небольшом пригорке слева от дороги под Балканскими горами и увидел оттуда, что по всему руслу Бинкосбоаза до Тунджи ничего нигде не показывалось. Лишь некоторые люди проходили к ущелью по краю полей Балканских гор. А по направлению к Тундже, казалось, все вымерло. Вернулся около полудня обратно же назад к Джумали, прошел через село и вышел над ним. Был сильный солнцепек, — над селом была водяная мельница с хорошей тенью, где я и лег поспать. Турки принесли сено для коней, а их сено было как шелк. Эх, сказал себе, пусть кони поедят, поскольку по холодку отправимся к Твырдице. Только я заснул, не прошло и часа, вот бегут три-четыре турка, запыхались:
— Бегите, — говорят, — Хаджи Ибрахима убьют!
Спросил их, кто хочет убить Хаджи и почему, а они ответили, что от него хотят денег. Я вскочил на коня, крикнул ребятам следовать за мной и пустился прямо к дому Хаджи Ибрахима. Прибыв туда, вижу, что перед воротами два всадника — один казак и один болгарин из Тырново по имени Панайот Рашев. Панайот Рашев с винтовкой, казак — со своим оружием и копьем. Они все приставали к Хаджи Ибрахиму из-за денег, а он все отвечал: нет и нет. Рашев вскинул винтовку:
— Деньги! Или сейчас тебя убью!
Хаджи сказал тогда им ждать, чтобы его не убили, сорвал с шеи жены монисто из старинных монет и дал его Панайоту Рашеву. В этот момент я прибыл. Тут Панайот, увидев, что мы идем, бросил деньги на землю, турок тут же их взял. Я крикнул Рашеву:
— Что ты хочешь от этого турка?
А Панайот мне ответил:
— Хлеба хочу! — и показал мне связанный платок с хлебом. Турок мне объяснил, что тот вернул деньги, которые у него взял. Но я в злобе ударил Панайота хлыстом по голове, сколько мог хлестанул:
— Где ваш комендант, где ваш комендант? — кричал и бил.
— Вон там, — сказал казак, — там комендант, на дороге к селу Оризаре. А мы — пост арьергарда.
Взял их обоих и — на пост. Там один офицер с около 30 казаками остановился на дороге, идущей от Новой Загоры и от Сливена. Я, еще хлестая Панайота, заставил товарища его, казака, взять его винтовку. Только пришли к офицеру, говорю ему:
— Вот этот твой переводчик хотел денег от турка.
— Знайте, что это строго запрещено царем. Никто не смеет вершить безобразия над мирными жителями! — обратился офицер ко всем и отправил Рашева под арест. Оказалось, Рашев был со мной в Сербской войне в 1876 г.[253] и знал меня, но я его не знал. И пока я разговаривал с офицером, слышу, Рашев рассказывает казакам обо мне, что я — турецкий шпион. На это не обратил внимания и сразу же вернулся в село Джумали. Пока возвращался, солнце стало клониться. Оставалось три часа до заката, когда Петр Минков вернулся. Он еще в Елхово узнал, что русские войска не смогли удержаться в Старой Загоре и вернулись в Казанлык. А те из Новой Загоры, что отправились в Старую Загору, вернулись через Средну-Гору еще 21 июля и собираются у Хаинбоаза.
Не прошло и получаса после этой вести, как идет Хаджи Ибрахим с двумя турками и сообщают мне, что отправленный турок ходил в Сливен и сказал, что было ему поручено. В Сливене знали, что Старая Загора отбита у турок, и турки были очень веселы. Для меня это известие было поразительным, хотя мои уши привыкли еще с прошлого года слушать о многих неудачах и крахах. Я сказал туркам не смотреть на то, что турецкие войска победили в Старой Загоре. Может быть, и в другом месте победят, но пусть не обманываются в вере, что в конце концов победителями будут они.
— Вы, — сказал им, — аж до Дуная прогоните русских, они все равно вернутся в Константинополь. Не оставят вас. И хорошо запомните, что я вам сказал. Если сейчас совершите убийства и грабежи болгар, никто вас не убережет, когда мы вернемся, потому бегите, чтобы мы уже вас тут не встретили. Это скажите и Хаджи Фандыку в Сливене, чтобы тот сообщил агам, если не получится — Кушчиете Мустафе. Попросите его сказать тем, кто ходит убивать и грабить, что не оставим ни одного из них в живых. А кто сидит мирно, пусть никого не боится. Я своей жизнью вам гарантирую, если вы убережете болгар, то и вас уберегут!
Было еще полчаса, пока не стемнеет. Мы сели на коней, вечером пошли в село Козосмаде и остались там в церковном здании, где были комнаты и хороший двор. Нанесли еды и фураж для коней. Кмет[254], очень хороший молодой человек, имя его — Ранди. И один старец там был — не запомнил его имени, — давал наставления кмету, чтобы унесли селяне свои вещи в Балканские горы. А тоже посоветовал готовиться к бегству, поскольку никто не знает, что может случиться. Это было 21 июля.
В эти дни я отправил известия в Тырново, но кто знает как, простудился и разболелся. Все равно на следующий день вышел на дорогу, которая вела от Твырдицы до Хаинето, рядом с селом Козосмаде. Там на дороге около ореховых деревьев меня закачало от лихорадки. Я отошел на сто шагов от парней, лег под ореховым деревом, дрожал и лежал. Не знаю, сколько прошло времени, но, во всяком случае, было до полудня, подошел один из парней ко мне.
— Вставай, — говорит, — казаки пришли, около 15 человек с одним офицером. Говорят, мы арестованы, хотят, чтобы мы сдали оружие.
Пока я вставал, вот один казак пришел и отвязал моего коня, а конь, поскольку был жеребцом, заржал. Я встал с больной головой и пошел к офицеру.
— Что хочешь? — спросил его.
— Сдавайте оружие и пойдем в Хаинбоаз, в штаб! Четыре казака вас отведут.
Я вытащил письмо от главной квартиры и дал офицеру, чтобы тот своими глазами увидел, что мы от главного штаба, но ничего не помогло.
— Давайте, — сказал он, — все оружие тем, кто вас отведет в Хаинбоаз к генералу.
— Делать нечего, — сказал я ребятам, — давайте ружья!
Взвалили на себя казаки наше оружие, а офицеру понравился один револьвер, он взял его и отправился вперед к Твырдице. Мы с четырьмя казаками отправились в Хаинето. Пекло нестерпимо. Ребята поднялись на коней, и мы пошли. Казаки подвели моего коня и сказали мне: «На тебе коня, взбирайся!» А меня так переполняла злоба, что ни лихорадки, ни крови во мне не осталось. Пот катился, я утопал в нем, но взбираться на коня не хотелось. Я сказал казакам:
— Арестованные не ездят на конях, потому я пешком пойду к генералу.
И так, с такой честью, мы прибыли в Хаинбоаз. А там что видим: весь штаб генерала Гурко на ногах, все едут обратно к Твырдице. Ущелье забито обозами и пушками, удивительно, как по этому тесному пути, где одна телега не может проехать, они разъехались. Казаки рассказали господам-офицерам о нас: что нашли нас остановившимися на дороге, офицер нас арестовал и отправил для дальнейших распоряжений. Я не знал никого из штаба, но кое-как понял, кто есть кто. Крикнули тогда офицеру казаков их ударить и отвесить пощечины. Но я предупредил:
— Оставьте их! В чем они виноваты, бедные? Не они, а их офицер распорядился!
Казакам тогда приказали нагнать офицера там, куда его отправили, и потребовать вернуть револьвер. А мне сказали:
— Иди со своими ребятами, куда хочешь!
Отпустил двоих своих ребят с четырьмя казаками нагнать офицера и забрать револьвер и сейчас же понял, что покину восточную сторону Балканских гор и останется лишь граница — вершины Балканских гор. И мне тогда пришло в голову, что в этом деле действительно было что-то против меня. Распространил это битый Панайот Рашев в Джумали, сказав офицерам: «Если он не турецкий шпион, почему один с 20 людьми ходит по турецким селам? Вот, все войска ушли, а он остался один, не боясь турок. Может ли такой человек не быть турецким шпионом?» Это распространилось между офицерами, но я того не знал. И когда вернулся к Твырдице, еще не понимал.
Только вышел из Хаинето в сторону Твырдицы, смотрю, за виноградником по дороге на ту поляну, где меня продувало сильным ветром, когда я бежал зимой 1863 г., полно беженцев из средногорских сел. Если возьмешь селян от Кортена до Кривой круши и Ченакчия — будет 5000 телег. Сидят на поляне, пустили скот пастись, а они, бедные люди, не знают, что войска покидают эти места и что турки могут прийти и перерезать их. Отпустил коня между телег и сказал им ехать:
— Эй, не видите, что ли, что войска уходят, отступают, ущелье забито, не сможете там пройти. А до вечера могут прийти турки и перерезать вас. Бегите и спасайтесь!
Люди стали разбегаться и спрашивать:
— Куда побежим, раз говоришь, что путь забит войсками?
— Вот вам, — говорю, — конарчане, они вам покажут дорогу прямо вверх от Конаре. Бегите и собирайтесь на Симовой поляне, а оттуда конарчане отведут вас к Лазоскому ущелью, и по вершинам пойдете к Пырвовцам.
Я отправился к Твырдице, а селяне понеслись кто как мог вверх к Твырдицкой горе. Отнесут свои вещи на расстояние в полчаса хода, снова вернутся за другими, ведут овец и коров вверх, и всего у них идет много. Они два дня назад отняли коров в турецком селе Алобасе, но я их заставил вернуть все туркам, и даже побил какого-то Михо из Твырдицы, бывшего главарем тех, кто забрал коров в Алобасе. А сейчас смотрю, он охает на пригорке и несет скарб на Твырдицкую дорогу.