вшимися турками, мы уже мечтали для себя о прекрасном будущем и строили воздушные замки.
Поздно вечером, около 1 часа по турецкому времени, Нури-бей прибыл и сошел на постоялом дворе Костаки. Мне очень хотелось его увидеть, хорошо было бы услышать что-то и из Константинополя, и я искал причину, по которой мне бы представилась возможность его поприветствовать, и вскоре я ее нашел. Плевненская администрация не доплатила мне учительскую зарплату, когда я уезжал, а тут я как бы воспользовался его приездом, чтобы просить содействовать в выплате того, что были мне должны. Так, я явился перед ним незваным гостем, засвидетельствовал свое почтение, и он хорошо меня принял, но был очень задумчив и озабочен. Увидев его таким, хоть мне и хотелось подольше задержаться при нем, я не посмел этого сделать, лишь передал ему свою просьбу и собрался уходить.
— Хорошо, я постараюсь, насколько смогу, будь спокоен, — ответил мне он, и мы простились. Он извинился, что не может более меня задерживать, поскольку спешит поужинать и поскорей тронуться в путь, мол, неотложное дело заставляет его спешить, и завтра вечером он должен быть в Плевне. Мне уже было известно это его неотложное дело, но я сделал вид, что ничего не знаю, попрощался, пожелал приятного пути и вышел.
Ночью я почти не спал, расположившиеся у Никополя пресловутые черные и белые русские солдаты бая Петко все мелькали у меня перед глазами, все крутились в голове, и с ними я почти встретил рассвет. Назавтра утром наши прения у дяди по вопросу приняли еще более серьезный оборот, и особенно когда со стороны близких к конакуиц осторожно пошла молва, что русские будто бы уже и в Тырново, а вскоре открылась и вся правда, поскольку некоторые из забалканской турецкой верхушки начали покидать свои места и бежали в Казанлык. 1 июля я встретился с Садуллой-пашой из Севлиево, который со всеми своими домочадцами, пожитками и в сопровождении большого числа крепких молодцов бежал из Севлиево и остановился в Казанлыке, где расквартировались два батальона низама[288], отделенные от армии, которая укрепилась на вершинах горы Шипки с артиллерийской батареей. Все в тот же день, 1 июля, со стороны Стара-Загоры приехал и Блонд, английский консул в Адрианополе, и остановился в доме господина Папазоглу, с которым они были знакомы ранее. У него имелось два сундука багажа, которые он не успел взять, когда бежал, и мне кажется, что русские потом обнаружили их в доме Папазоглу, где он их оставил.
Блонд, поселившийся в доме Папазоглу у старой Неды, через некоторое время созвал всех наиболее образованных граждан на совет. Он хорошо говорил по-турецки и сказал нам: «Понятно, русские снова придут сюда, но ведь они, скорее всего, опять уйдут. Поэтому вы должны быть мудрыми и благоразумными. Вы не должны забывать, что вы — подданные его величества султана, и все, будучи таковыми, должны сосредоточиться на этом и хорошо обходиться друг с другом, и особенно с вашими соотечественниками-турками, вы должны жить по-братски и делить тяготы своего положения».
Такими и тому подобными советами и наказами он проводил нас; утром же, 2 июля, несколько турок из Махалы, села напротив Айнского перевала, отправились в конак и сообщили каймакаму, что русские напали на их село, сожгли его и изрубили бо́льшую часть жителей. Среди турок по всему городу разгорелась паника. В сущности, вот как все было: 40–50 казаков из тех, что с длинными пиками, спустились как разведчики через Айнский перевал в Махалу и там остановились около мечети, созвали турок и объявили, что сюда идут императорские войска и скоро они окажутся в селе. Они вручили им и царскую прокламацию, зачитали ее и сказали, что тем, кто будет вести себя мирно, проявит покорность и не будет оказывать сопротивления оружием, сохранят и имущество, и жизнь, так что ни волоска с их головы не падет. Все слушали эти добрые наставления и клятвенно обещали, что сохранят мир и будут покорными. Но как только казаки сели на коней и повернули назад, из засады прогремело несколько ружейных выстрелов, и 5–6 человек покатились с лошадей вниз. Тогда разъяренные казаки вернулись, подожгли село со всех сторон и изрубили тех, кого застали. Прибывшие вскоре войска обнаружили, что село горит и турки убиты, и двинулись в Казанлык. Армия, расквартированная там, вышла против них. Она застала их у Яйканлия и потерпела такое сокрушительное поражение, что тех, кому удалось выжить, раненных, привезли на повозке с лошадьми вечером в Казанлык. Весь город, и турки, и болгары, пришел в движение, увидев их, и никто не знал, ни что произошло, ни куда идти, все были сильно обеспокоены, и в особенности турки были чрезвычайно удручены и испуганы.
Вечером мы вновь, по обыкновению, собрались небольшой компанией около фонтана в саду господина Папазоглу и пока говорили о том, что видели и слышали, возвратился откуда-то и Блонд. Мы все встали и уступили ему почетное место, надеясь, что он расскажет нам что-то более обнадеживающее. Едва присев, он стал очень разгоряченно говорить, что русские были в Яйканлии, где и Стоян-яйканлиец якобы организовал чету, облачившись в мятежнические одежды, и объединился с ними, чтобы перерезать всех тамошних турок; но он издал распоряжение, чтобы армия спустилась с Шипки с пушками, и надеется до этого отразить их нападение, а сам уже телеграфировал об этом в Константинополь.
Стоян из села Яйканли являлся торговцем розовым маслом, и как только он услышал, что русские подожгли Махалу, то убрал свой товар, которым промышлял вместе с яйканлийцем Ибрямом, другим торговцем, таким же, как он, и приехал в Казанлык. Мы увиделись с ними, и они рассказали нам о своих ужасах, а мы знали и где они остановились, и один, и другой. И когда Блонд сказал, что он телеграфировал о Стояне в Константинополь, мы озадачились все до одного, приуныли, но я ободрился и спросил:
— А вы лично знаете Стояна?
— Нет, откуда я могу его знать.
— Тогда вы совершили большую ошибку. Стоян в Казанлыке, и вы вскоре сможете его увидеть и познакомиться с ним.
Я уже знал, что один из нас послал к нему, чтобы его позвали сюда, и через какое-то время показался сам Стоян. Он был кротким, скромным деревенским жителем, и как только он приблизился, я указал на него Блонду и сказал:
— Вот, сударь, это и есть комит Стоян-яйканлиец.
Он побагровел от злости, но ничего мне не ответил, я же продолжил:
— Вы сейчас, естественно, должны будете отозвать назад эту телеграмму. Вчера, как доброжелатель, вы советовали нам не забывать, что мы — подданные его величества султана, а сегодня, представляя нас комитами, любой турок, каким бы он ни был, едва ли когда-нибудь посмотрел бы на нас благожелательно. Вероятно, кто-то из его врагов оклеветал его и представил его таким; кто-то из менее удачливых торговцев, вместо того чтобы конкурировать с ним, нашел, как навредить ему этим способом.
Некоторые из товарищей обменялись с ним несколькими словами по этому поводу. Он явно был разгневан, и мы поднялись и разошлись восвояси. Спустя какое-то время дядя Константин позвал меня, чтобы выговорить мне за то, что я так поступил, сказав мне, что Блонд заявил ему: «Ваша молодежь берет над вами верх и в будущем втянет вас в какую-нибудь беду».
Утром 4 июля русские, которые продолжали свой путь к Казанлыку[289], были уже в Мыглиже. Вся оставшаяся в Казанлыке армия пошла против них, а Блонд открыл склад старого ржавого оружия и собрал башибузуков.
— Дин ислам олан, чиксын душман каршусында! (Кто правоверный, пусть выступит против неприятеля!) — кричал он, затем созвал нескольких и вверил их каймакаму, чтоб тот повел их. Они отправились было, но затем попрятались в виноградниках, а Блонд не мог прийти в себя от злости, что потребованная им армия с гор еще не пришла.
Она прибыла едва к вечеру, волоча и четыре стальные пушки «Круппа», и остановилась перед конаком, желая, чтоб ей показали, где она будет ночевать. Но беи не нашли согласия друг с другом, и прежде всего старый Мехмед-бей, говоря командиру:
— Эта каша заварилась между двумя сильными царями. У них есть свои войска, пусть расхлебывают ее там, на поле, а не здесь, разрушив город и напугав население. Мы не оставим вас ночевать в городе, поэтому идите в поле.
С этими словами он отправил их вон из города. Я находился близко к нему и все слышал. Перед тем как они тронулись, бинбаши[290], старый человек, обратился к одному юзбаши[291] из местных:
— Как обстоят дела? — А тот ему ответил:
— Биз алдык хызымыз (Мы взяли в свои руки то, к чему стремились). Сизди бакыныз (Подумайте и вы).
С самого утра 5 июля стало слышно, как гремят пушечные залпы. Оба войска встретились вблизи Мыглижа, и начался бой. Я вышел из дома, и первым, кого я повстречал, был некий милязим[292], который выходил из школы, где располагался армейский склад оружия. Мы поприветствовали друг друга, и он сказал мне:
— Вчера мы проиграли, но сегодня все хорошо; думаю, еще к обеду мы отразим нападение и разобьем неприятеля.
Меня словно громом поразили его слова, но я сделал вид, что доволен этой приятной новостью, и сказал:
— Дай Бог! Господь велик, и с Его помощью мы отбросим врага.
С этими и тому подобными речами мы дошли до конца улицы, где и расстались. Он поехал к конаку, а я постучал в двери, чтобы попасть к дяде, но там было закрыто. Дядя заметил меня из окна, и мне открыли уже без стука. Я поднялся наверх и с горечью рассказал, что сообщил мне милязим. Он пал духом, я же, напротив, не зная почему, внезапно настолько ободрился, что почти в беспамятстве прокричал:
— Нет! До 2–3 часов мы уже получим свое царство; ждите его, не теряйте присутствия духа, — и вышел.