[309]. Турки убили их и бежали через Имитли к Пловдиву, оставив на месте и котлы с готовящейся едой; но русские выбросили содержимое котлов, не стали есть, боясь, что еда отравлена. Около 500–600 человек из турок попали в плен, вместе со старым бинбаши, который поехал им навстречу к Мыглижу. Обезоруженных, их привели в Казанлык три-четыре шипченки с прялками на поясе, прявшие кудели. Во главе пленных был старый бинбаши, которого отвели к генералу Гурко. Тот расположился в тот момент на площадке перед ступенями дома Папазоглу и пригласил гостя присесть, встал со своего стула и сам протянул ему папиросу, распорядился подать ему кофе, а тот пожелал, чтоб ему поднесли и стопку ракии. После этого генерал спросил его через меня:
— Как ты, уже такой старый, вышел сражаться?
— Меня послало начальство, потому что не было офицеров.
— А почему ты так зверски и бесчеловечно поступил с пластунами, в то время как я видишь, как тебя принимаю?
— Меня там не было, и я ничего не знаю. С тех пор как меня разгромили в виноградниках, я бежал с остальным войском в горы и прятался в долине, пока не вернулся вновь наверх к армии.
— Мусульманин не врет, а тебе, старику, не грех ли врать?
— Валахи![310] Я не лгу, честно говорю тебе.
— Откуда ты?
— Из Хасково и инвалид и временно послан сюда, пока не вернется из Сербии ордия[311].
После этого генерал приказал, чтобы его разместили в отдельной комнате или комнате конака или где-нибудь еще и чтоб давали ему есть все, что он пожелает. Перед тем как его должны были увести, он попросил генерала, чтобы привели и его сына, также плененного, и это было ему позволено. Этого старого инвалида я знал давно, еще когда был учителем в Хасково, видел его там. Он по всему был неучем, невежей, какими является большинство турок; но было видно, что в молодости он, вероятно, служил храбро, и потому армия не оставляла его в покое и в старости.
Генерал Гурко со своей свитой остановился, как я уже говорил, в новом доме господина Папазоглу; Лейхтенбергские князья — в соседнем доме их зятя Серафимова; князь Вихтенштейн[312] и покойный болгарский князь[313] — напротив, у дяди; Шаховской — у Дочевых; а Мингрельский[314] — у Митоглу. На обед и ужин они все собирались у генерала в доме Папазоглу.
Не успели они еще передохнуть после боя на Шипке и вернуться на свои квартиры, как через два дня из Карлово[315] и Калофера[316] явилась к генералу делегация в лице, если мне не изменяет память, Илии Рачева, доктора Киро Хаджидимитрова и старого мутевали, чтобы просить его занять со своими войсками и их города. Но он посоветовал им вернуться домой, вести себя мирно и хорошо обходиться с турками. «Мы пришли, — говорил он им, — чтобы занять сейчас лишь Казанлык и Шипку, стратегические пункты, а не для того, чтобы продвигаться дальше. До падения Плевны я никоим образом не могу расколоть свою армию; но после падения Плевны Казанлык станет главным опорным пунктом, сюда приедет и его императорское величество царь, и тогда уже мы и распорядимся о дальнейшем», — говорил он им через меня.
Но они не отступали и настойчиво умоляли его, чтобы он отпустил с ними хотя бы сотню казаков. Наконец он сказал: «Бог с ними», — и предоставил им их.
В ночь с воскресенья, а был воскресный день, я не спал всю предыдущую ночь, поэтому прилег дома, когда пришла жена, разбудила меня и сказала, что через наш город проезжает какой-то иностранец с Константином Славчевым и они спрашивали обо мне. Она не сказала им, что я дома, зная, что я только лег. Я встал и, обуреваемый любопытством узнать, кто же был этот иностранец, вышел на площадь. Там перед кафаной[317] я нашел Константина с доктором Леонидом из Стара-Загоры; я пожал им руку и присел к ним, чтобы узнать, зачем они меня искали. Доктор сказал мне, что его нарочно послали жители Стара-Загоры, и турки, и болгары, чтобы предупредить генерала, что около Карабунара сконцентрировалось много черкесов и башибузуков, и им страшно, как бы они не напали на город.
— У тебя есть с собой какое-нибудь письмо об этом?
— Нет.
— А ты сообщил генералу?
— Нет; я поэтому тебя и искал, чтобы мы пошли к нему вместе.
— Но раз вы не привезли никакого письма, я не смею идти к нему просто так; не имея на руках ничего, я не могу говорить ему об этом.
Сказав это, я оставил их там, извинившись и сославшись на дела. Затем я пошел к генералу и все ему рассказал, что Леонид — грек, и я знал, что он сильно дружил с беями, так что мне, признаюсь, пришло в голову, нет ли тут какой игры, да и прибавил, что было бы неплохо хорошенько присмотреть за этим человеком, так, чтобы он об этом не знал, куда он ходит и с кем встречается. Генерал принял к сведению мой совет, и отныне за доктором Леонидом везде следил калаузин[318] из ополченских офицеров, покойный ныне П. Шиваров.
Однако наутро к моему дому пришли трое крестьян из Карабунара и принесли письмецо от доктора Хаканова, написанное карандашом, и рассказали, что шайка черкесов и башибузуков собралась вокруг Карабунара, а регулярные войска — у железной дороги, и ходит слух, что они вскоре нападут на Стара-Загору и Казанлык. То же писал мне и доктор Хаканов, умоляя уведомить об этом генерала, чтобы армия как можно скорее взяла Стара-Загору. Я оставил крестьян ждать меня дома, а сам взял письмо и скорее бросился к генералу, передал его и рассказал, что мне сообщили крестьяне.
— Где же они?
— В доме.
— Приведите их, пожалуйста, скорее сюда!
— Сейчас[319], — сказал я, и через две минуты мы были у него, так как мой дом находился напротив дома Папазоглу.
Он выслушал крестьян и тотчас же приказал поместить их в отдельную комнату, чтоб они ни с кем не виделись. Затем он отдал распоряжение, и сразу же на рекогносцировку[320] выехали князья Вихтенштейн и Мингрельский с сотней казаков и черкесов. Наутро, после полудня, они вернулись, и я пошел к князю Вихтенштейну, чтобы узнать новости. Он, с грохотом растянувшись в одной рубашке на своей походной койке, сообщил мне с немецким хладнокровием:
— Мы разрушили железную дорогу и станцию у Каяджика.
— Вы поступили не очень обдуманно; лучше было бы разрушить мост у Тырново-Сеймен. Железную дорогу, должно быть, с тех пор уже отремонтировали.
— Это привело бы к беде; скоро и нам потребовался бы этот мост, а его не починить[321].
От князя я завернул и к Мингрельскому, который писал что-то за столом и, увидев меня, сказал:
— Плохие новости, Душанов.
— Что?
— Мы разрушили железную дорогу у Каяджика и сразу назад.
— Надо было разрушить мост у Тырново-Сеймена.
— Его нельзя; позади было турецкое войско более чем в 50 тысяч, из нас ни один бы не уцелел[322].
Затем он стал мне говорить, что получил письмо от княгини и отвечает ей. Я оставил его продолжать письмо и вышел, и, выходя, увидел гусар с Лейхтенбергскими князьями и ополченцев с генералом Столетовым, отправляющихся в Стара-Загору. К вечеру уехал и генерал Гурко с артиллерией и стрелками, и в Казанлыке не осталось больше никого, кроме дружины ополченцев с майором Поповым, оставшимся за коменданта города. Плачевное положение, в котором оказались мы в отсутствие армии, было уже явным, и я предвкушал все то несчастье, что нас ожидало. Из освободителей осталось не более одной дивизии, состоявшей из всех видов вооружения: артиллерии, кавалерии и пехоты, стрелков и нашего ополчения. А Сулейман-паша напал, располагая 50 тысячами низама и таким же числом черкесов и башибузуков. Тотчас после отъезда генерала Гурко через гору были отправлены с несколькими ополченцами плененные в Балканских горах турки и несколько башибузуков. Спустя несколько дней с того момента, как генерал и войска уехали, а именно 19 июля, в течение всего дня, в Казанлык шли крестьяне из стара-загорской и нова-загорской областей, одни здоровые, другие раненые, и жены и дети, иссеченные и без рук; так что при взгляде на них становилось страшно.
В сумерках вспыхнуло и побагровело все небо над Стара-Загорой; она уже горела, и ее жители, сгрудившиеся целыми семьями, мужчины, женщины и дети, большинство — пешие, голые и босые, неприкаянные приходили в Казанлык. Не осталось ни дома, ни постоялого двора, не заполненного этими горемыками. Они наводнили и церкви, и школы, и дворы, из нас же никому не сиделось у себя. Каждый покидал дом, видя, что и его ждет та же участь, и всю ночь мы слонялись по улицам и не знали, ни что делать, ни куда деваться. Многие готовились было бежать, но комендант останавливал их, говоря, что этот пункт важен и оставлять его нельзя. Наутро на окраинах города в некоторых местах уже рыли и окопы. Но когда достаточно рассвело, комендант приказал, чтобы вновь прибывшие двигались к Габрово; а из местных никого не пустил. Около полудня, кое-как отмечался Ильин день, когда я увидел Лейхтенбергских князей, вернувшихся без войска, и вместо того, чтобы повернуть на свою квартиру, они проехали ее и направились к монастырю. Я заметил их и подошел к ним.
— Как ваши царские высочества?
— Плохо, побил нас Сулейман-паша.
— И что теперь?
— Будем укрепляться здесь и не допустим его сюда[323]