.
Это была не совсем приятная новость, но она все равно меня ободрила, я немного расслабился и пошел ободрить своих домашних. Но прошло немного времени, а все наши соседи по улице уже уехали к Шипке. Моя жена заплакала и запричитала: «А почему же мы остались, неужели ради того, чтобы нас зарезали здесь, как кур?» Озадаченный вопросом, что же делать, я вышел на улицу. Я направился вверх по улице и встретил там одного офицера из ополчения на коне с нагайкой в руке, видимо дежурившего. Я приблизился к нему и спросил:
— Ваше благородие, что нам делать? Соседи выехали уже к Шипке, квартал остался пустой[324]. — И как будто я оскорбил его этим вопросом, он замахнулся на меня, сидя на коне с нагайкой, и грубо закричал мне:
— Ступай домой, ты, сукин сын, ты не болгарин, ты жид, ступай![325] — и погнал меня домой нагайкой, однако не ударил. Загнал меня внутрь и припугнул: — Застрелю, если увижу тебя на дворе, — и вернулся назад.
Дома я не мог вытерпеть плач домашних. Было 11 часов вечера по турецкому времени, и я решил выйти, обошел город по окраинам и пришел в монастырь к Лейхтенбергским князьям. Евгений надевал сапоги, а Николай стоя читал письмо. Я поприветствовал их, пожаловался им на этого офицера, а потом спросил:
— Что?
— Ничего, отступаем; ступайте же и вы на Шипку.
Как громом пораженный вышел я оттуда и бегом прибежал домой. Заплакал и сказал: «Едем!» Мы поцеловали руки у матери и отца, оставили им 5 лир и попросили у них благословения. «Если мы доживем до завтра, то я вернусь, чтобы взять вас с собой», — сказал я и поехал, как был, с женой и сестрой. Одетые в летние ситцевые платья, они несли по одной сумке с бельем и некоторыми драгоценностями. «Прощайте!» — сказал я родителям, надрывавшимся от плача, и мы направились к Шипке. Было половина первого по турецкому времени. Я думал, что мы последние, кто бежит; но когда мы выехали за пределы города, орешник оказался полон людьми. Они все направлялись к Шипке и большинство пешком, как и мы; то там, тот тут иногда лишь виднелась какая-нибудь телега или женщины и дети на лошади. Было приятно ехать в таком плотном окружении, несмотря на то, что потерял все и бежишь, не зная куда, еще и пешком. Ты не думаешь о несчастье, когда смотришь вокруг себя, а там все такие же, все, как ты. Так мы, после 15-дневного царствования, бежали и не заметили, как прибыли в село Шипку.
Было уже три часа, и на улицах толпилось столько народу, что яблоку негде было упасть. Вдалеке виднелась Шипка, и все было заполнено людьми. Мы шли и не знали, куда идем; внезапно кто-то окликнул меня, я обернулся и увидел у механы[326] старика Христо Папазоглу, тот звал меня угоститься.
— Давайте мы сначала устроимся, а тогда и угостимся. А вы где остановились?
— У Тотевых.
— Есть ли там и для нас место?
— Нет; везде полно народу.
— Тогда мы пойдем искать жилье.
Расставаясь, я увидел у него за пазухой феску; я выдернул ее оттуда.
— Как только придут турки, я сразу же ее надену.
— Ты очень предусмотрителен, — сказал я и оставил его.
Пока я поднимался вверх по сельским улицам, я услышал, что кто-то зовет меня. Обернувшись, я увидел дядю Константина, сидевшего у какой-то лавочки на стульчике. Мы остановились около него, и он спросил нас:
— Куда идете?
— И сами не знаем; идем искать себе места.
— Идите к нам, я приготовил вам место.
Это был постоялый двор Николы-красильщика, там он и снял для нас одну комнату. Сам дядя поселился со своим зятем. Мы обрадовались всем сердцем. «Слава Богу», — сказал я, и мы начали обустраиваться. Комната была над дорогой и около тех комнат, которые занял дядя; но пустая, без мебели, только на полу была постлана циновка. Что есть, то есть, — сказал я себе, ведь мы не под открытым небом, да и, сказать по правде, на дворе июль месяц. Мой дядя привез с собой и повозку, стоявшую во дворе; погода была хорошей, луна светила, как днем, и я попросил его послать повозку в Казанлык, чтобы привезти моих отца и мать. Он послушался меня, и мы отослали ее. Этой ночью мы почти не спали, да и можно ли было спать на голой циновке, без подушки и постели? Как только рассвело, я встал, умылся водой из колодца и, пока брился во дворе, увидел другую свою сестру, зятя, свояченицу и бабушку — растрепанные, голые и босые, с малыми детьми на спинах и в руках, они предстали передо мной.
— Где вы были вчера ночью и откуда идете?
— Из Казанлыка.
— А старики?
— Не знаем, что с ними, мы оставили их там. С тех пор как вы уехали, мы все решили, что лучше всего перебраться к ним, в ваш дом. Мы ужинали и все говорили о вас, думали о вас, найдете ли вы, где переночевать, если доберетесь живыми и невредимыми. Прошло уже полночи, мы легли спать, одни на ваших кроватях, другим постелили внизу. Не успели мы заснуть, как захлопала дверь, и так сильно, будто ее хотели расколоть.
«Кто там?»
«Ступайте скорее на Шипку, турки идут».
Мы оцепенели и открыли дверь. И нас, в таком виде, как ты видишь, вытащили на улицу два солдата и вывели из города, на Шипку. Один из них вытащил постель из-под отца, вынес ее, выгнали и его. Но старик не мог идти и упал перед домом Хр. Папазоглу, где его и оставили вместе с матерью и его постелью, а нас погнали дальше.
— Но я послал дядину повозку еще вчера вечером, чтобы привезти их. Не приходила ли повозка?
— Мы не видели никакой повозки, пока были там.
Около полудня вернулась и повозка с отцом и матерью. Она переночевала на окраине села, стража не пустила ее ночью, и едва на рассвете приехала, чтобы забрать их. Когда казаки бросили их посреди улицы, они снова вернулись домой, и их больше никто не беспокоил. Офицер, который днем прогнал меня и запретил выходить, увидев, что город пуст, вспомнил и о нас, отправив тех солдат, чтобы они вывели моих домашних ночью. Об этом рассказал мне потом майор Попов, комендант города, которого мы встретили в Габрово и которому я посетовал на этого офицера.
В Шипке, где собрался весь Казанлык, мы оставались не более трех дней; как-то утром я встал очень рано, вышел на улицу перед постоялым двором, и, пока я там строил планы, как одним днем доехать до Казанлыка, чтобы взять какую-нибудь постель и одежду потеплее, потому что по утрам было довольно прохладно, полковник Кесяков[327] двигался со своей дружиной с окраины села. Увидев меня, он остановился и сказал, что им приказали покинуть район в полном составе, двигаться в горы, так что он посоветовал и нам уехать в тот же день из Шипки.
Боже мой! Что же теперь делать? Куда податься и каким образом, с двумя стариками, маленькими детьми моей сестры и свояченицы, не имея ни лошади, ни повозки, чтобы их перевезти? Волосы мои стали дыбом, и я, как сумасшедший, без цели слонялся по селу. Наконец, Бог смилостивился надо мной. Пока я, неприкаянный, ходил туда-сюда, я заметил Димитра Экономова, снимавшего с пяти почтовых лошадей погруженный на них табак. С его помощью я сторговал этих лошадей за 7 турецких лир, чтобы они довезли нас через Этыр в Габрово; через шоссе провозили артиллерию, и путников через него не пускали. Одну из этих лошадей взял дядя, погрузив на нее своих маленьких детей и детей зятя в двух корзинах. То же проделал и я со второй лошадью и еще более крошечными детьми сестры и свояченицы; на третью и четвертую я посадил мать и отца, а на пятую — свою жену. Дядя ехал на своем коне, а мы, то есть все остальные, шли пешком. Путь через Этыр опасен: то крутые подъемы, то спуски, и на одном таком крутом месте я оцепенел от страха, когда я увидел, как задняя нога лошади, на которой ехала моя жена, повисла над обрывом, примерно на километр уходящим вниз. Но Бог сохранил ее от падения. Было видно, что лошадь приучили к этому, и она ступала осторожно, да и возница спешился, обхватив ее веревкой с другой стороны, чтобы поскорее оттащить ее оттуда. Жена моя испугалась и спустилась с лошади и не садилась на нее до тех пор, пока мы не спустились на равнину. С большим трудом мы едва-едва взобрались на вершину, внизу же — еще более крутые обрывы. Верхом там ехать было нельзя, только идти, и до того момента, пока не спустились на поляну, лишь мы знали, сколько натерпелись и намучались со стариками. Зять и сестра держали под мышки отца, жена и другая сестра держали мать, я же и свояченица едва спустили вниз коренастого дядю. Дети взвизгивали, падали и вставали, катились кувырком с горок. Наконец, мы спустились на поляну, и наши глаза заприметили вдали свет. Мы прекрасно передохнули в близлежащем селе и поздно вечером были в Габрово.
Печальную картину представлял этот промышленный городок со скопившимся в нем множеством людей. Мы едва пробивали себе дорогу по его единственной, если так ее можно назвать, улице, хотя въезжали ночью. Везде было полно беженцев, крестьян и горожан, здесь на улице лежали, там сидели, а большинство просто стояли как вкопанные. Мы шли, не зная, куда идем. Завернули в один, другой постоялый двор — везде битком, занято, и мы не знали, где остановиться на постой. Благодаря знакомству, которое у нас имелось с некоторыми габровцами, покойный Дечо Хасапчиев встретил нас около своего дома и взял к себе, и все время, что мы там находились, мы чувствовали себя очень комфортно. И он, и его супруга были хорошими хозяевами и помогали нам во всем. Семье дяди они уступили две комнаты за лавкой, а нам — все помещение над улицей со стороны церкви. Зять, бабушка и свояченица разместились на постоялом дворе моего племянника по материнской линии. Утром я вышел в город, чтобы купить все, что нам было необходимо, и увидеться с друзьями, особенно с нашими, оказавшимися в Габрово. По улицам шли вереницы людей, толпы самого разного вида. Крестьяне и крестьянки с детьми постоянно околачивались по ним. Не имея пристанища, они останавливались во дворах церквей, школ и повсюду в общественных местах и все сновали, неприкаянные, то вниз, то вверх по городским улицам. Не меньше их скитались и мы, новоприбывшие, как и когда-то пришлые стара-загорничане, из которых многие уже направились к Тырново и Свиштову.