Среди них был учитель Васил Золотов, который всех нас несказанно обрадовал, когда у него миновал кризис и он поднялся с постели и полностью оправился; а Добри Войников, управляющий сиротским приютом, заразившийся тифом, своей ранней кончиной вызвал всеобщую печаль и плач. А сколько было других, как он, безвременно погибших от этой не знающей милости заразы. Старик Петр Багаут, как рассказывали бедные сиротки, находившиеся под попечительством незабвенного полковника, одной чрезвычайно холодной ночью открыл склад и сам взвалил на себя полушубки, чтобы укрыть этих бедных детей, но простудился или заразился тифом, так что останки и этого человеколюбца покоятся в Тырново, далеко от отцовского дома и милых его сердцу людей. На какое-то время ему стало немного лучше, и все обрадовались тому, что кризис миновал. Мы часто его посещали, когда он немного оправился, но не знаю каким образом, он внезапно вновь разболелся, и через три дня его уже не было с нами.
Весть о его смерти разнеслась среди беженцев с той же скоростью, что и эпидемия, и я думаю, не было никого, кто бы не оплакивал горькими слезами этого благородного старика, чьи самоотверженность и достоинство могли бы служить примером. Его доброту оплакивали и взрослые, и дети. После его смерти главнокомандующие, великий князь Николай Николаевич и генерал Непокойчицкий, случайно оказались в Тырново и придали торжественному погребению старика еще бо́льшую торжественность. После отпевания в соборе, куда стеклись все без исключения, чтобы проводить своего благодетеля и сказать ему последнее «прости», я встал на место священника перед гробом, где лежали останки этого благородного, великого и самоотверженного человеколюбца, и с соответствующей обстоятельству надгробной речью оплакивал покойного и воспел его заслуживающую подражания самоотверженность. Он стал жертвой, чтобы помочь нам, страдающим беженцам. Истинно благородной, человеколюбивой душой был покойный полковник Петр Багаут. Вечная память ему и да простит его Бог! А сколько и других таких, как он, человеколюбцев поплатились своей драгоценной жизнью вдали от родных и близких за нашу драгоценную свободу! Когда я спустился с амвона, его царское высочество Николай Николаевич, представший во весь свой высокий рост перед гробом у главы покойного, окруженный высшим офицерством, выступил вперед, взял меня за руку, поблагодарил и взял из рук моих рукопись; я заранее написал эту речь. Потом она была напечатана в газетах в русском переводе.
Помимо старика Петра были и другие подобные деятели из Красного Креста и Благотворительного комитета[333]. Среди них был и князь Нарышкин[334] с сотоварищи, среди которых постоянно фигурировал и Л. Каравелов[335]. Князь Нарышкин арендовал квартиру в доме напротив моей конторы, и как-то утром, когда я ее открывал, ко мне пришел его денщик и сообщил, что князь зовет к себе. Я сразу же закрыл контору и пошел к нему. Веселый и улыбающийся, он встретил меня и, извинившись за то, что причинил беспокойство, представил четырех девушек (две из них были из Ловчи, а остальные — из Севлиево), которых Славянский комитет соблаговолил послать в Россию на обучение; но поскольку у них не было никаких школьных свидетельств о том, что они изучали, он попросил меня проэкзаменовать их и выдать им удостоверения в соответствии с их знаниями. Им было по 13–14 лет, и, по их словам, они учились в третьем классе. В его присутствии я занимался с ними примерно с 8 утра до 2 после полудня. Я проэкзаменовал их по Закону Божьему, родному языку, арифметике, географии, истории, естественной истории и физике, по всему, что, как они мне сказали, они учили, и каждой из них в зависимости от познаний выдал удостоверения. Я устал, к тому же проголодался и уже собирался идти, но тут внесли чай и кушанья, и я остался.
Во время трапезы князь сделал мне комплимент, сказав, что остался доволен моим экзаменом и что будто бы в России ему не приходилось встречать учителя, который так тактично, методично и педагогично, без какого-либо учебного пособия, экзаменовал бы по стольким предметам. Я очень вежливо поблагодарил его за то, что он так высоко оценил меня. Наконец, я встал, чтобы идти, он вынул из кармана сложенные деньги и попросил взять меня, говоря:
— Пожалуйста, возьмите это как награду за свой труд. Ради меня вы закрыли сегодня свою контору; здесь, может быть, слишком мало, но вы уж не обессудьте!
— Благодарю вас, но вы меня обижаете. Чтобы облагодетельствовать этих болгарок, вы посылаете их в Россию учиться бесплатно, я же только за то, что проэкзаменовал их, должен взять от вас вознаграждение. Нет, я никак не могу поступить так бесстыдно. Это обязанность, которую учитель, хоть он и болгарин, должен выполнить, — сказал я и откланялся, чтобы уже идти. Он несколько раз силой попытался вручить мне деньги и даже попробовал сам вложить их в карман моего пальто. Но я отказывался всеми способами и ушел. Вечером в доме старика Цанкова я был с радостью встречен собравшимися там друзьями за то великодушие, которое я продемонстрировал. Они сказали мне, что князь похвалил меня за то, как тактично я проэкзаменовал учениц и не принял награды, которую он мне давал, прибавив, что они могли и так, без экзамена, послать этих учениц на обучение, но, наслышавшись о том, что учитель и учительница Душановы бежали из родного города без всяких средств к существованию, искали повода, чтобы им помочь, думая, как бы их не обидеть, предлагая свою помощь напрямую.
После этих случаев со мной я стал любимцем всех русских, которые меня знали, они проявляли ко мне уважение, и без меня не проходил ни один банкет, ни одно застолье. Они всегда звали меня и вели с собой. Еще до того, как я открыл контору, я обратился с письмом в Горна-Студену[336] к ныне покойному князю Черкасскому. В нем я изложил ему, кто я и откуда, и просил его назначить меня на какую-нибудь должность. Был разгар праздника св. Димитрия; у меня были гости, когда пришел жандарм и сообщил мне, что меня вызывает губернатор. Я отправился к нему, и тот дал мне прочесть письмо, которым его сиятельство рекомендовал меня для занятия какой-нибудь должности. После этого он сказал мне: «Я попросил привести вас для того, чтобы сообщить, что имею на вас виды. Как только появится какая-нибудь должность, я вас вызову».
Я поблагодарил его и вышел и до Нового года жил с надеждой, что он меня вызовет. Накануне первого января он позвал меня и дал прочесть телеграмму от князя Черкасского из Казанлыка; тот телеграфировал губернатору послать меня туда немедленно. Я пообещал ему завтра же выехать и вышел.
Веселый, охваченный сильной надеждой, что скоро я увижу вновь свою родину, я пришел домой и начал готовиться и думать о поездке. Старик Янко Белялия дал мне свою лошадь, а старик Цанков — свою дорожную енотовую шубу, и ранним утром 1 января 1878 г. в очень сильный мороз я выехал из Тырново в Казанлык. Дороги замерзли, и лошадь едва шла, было скользко, и она ступала осторожно и мучительно и с трудом дошла до Дряново. По пути оттуда до Габрово немного распогодилось, и ехать стало чуть легче. По дороге я встретил наших ополченцев, они везли к Тырново часть плененных на Шипке войск Вессель-паши[337]. На Рождество князь Мирский[338] со стороны Селце и генерал Скобелев — через Имитрий вновь пересекли гору и перекрыли с двух сторон пути для турецких войск на Шипке, которые во время решительного боя при Шейново сложили оружие и сдались, а Сулейман-паша бежал через Средну-Гору.
Так, после падения Плевны русские вновь завладели Розовой долиной. Некоторые из офицеров этих плененных войск, которые имели, видимо, средства, передвигались на телегах, запряженных одной лошадью, а солдаты, оборванные, шли пешком. Среди них были некоторые настолько ослабевшие, что едва шли. Мой взгляд с ужасом останавливался на тех, кто едва тащился. Дорога до Габрово пестрела множеством трупов. Солнце уже заходило, когда я оказался в городе, и, объехав там все постоялые дворы, я едва нашел на окраине города место, чтобы остановиться. Я передал свою лошадь хозяину постоялого двора, попросил его разместить ее как следует, за что пообещал ему вознаграждение, и поспешил в город, который, как мне показалось, пока я объезжал его, ища место для ночлега, был полон турецкими пленными войсками. Одни сконцентрировались кое-где на улицах, другие — в постоялых дворах, а третьи — жгли костры на холме над конаком, заняв его полностью. Бродя по Габрово, я увидел в одной табачной лавке своего земляка Д. Экономова и со всех ног пустился к нему, чтобы пообщаться и услышать от него что-нибудь про Казанлык. Он встретил меня по-дружески и сказал, что после того, как бежал из Казанлыка, открыл эту лавку и больше нигде не был, все время оставаясь в Габрово. В его лавке находился и один турок бинбаши. Это был молодой человек, который курил папиросу и пил ром, в чем я не отказался составить ему компанию. Мы разговорились с этим турком. Он представился мне уроженцем Константинополя, и по его обхождению и языку было видно, что он действительно оттуда. Слово за слово, и я сказал ему, что я из Казанлыка, что еду туда, и расспросил о состоянии города. Пока я его расспрашивал, он сам поинтересовался, где и в каком квартале находится мой дом. Я рассказал ему, и он сразу же протянул руку, чтобы поздравить меня с тем, что я найду свой дом нетронутым, каким я его оставил.
— Я, — сказал он, — третьего дня жил там и спал на твоей кровати. Ты найдешь дом в полном порядке и все на том месте, как ты оставил. В таком же состоянии и дом священника, где жил наш полковой врач.
Я обрадовался хорошей новости, которую он мне сообщил, поблагодарил и заказал ром, чтобы угостить его. Когда мы чокнулись стаканами, он сказал: