— Хорошему человеку Господь помогает и бережет. Твои земляки-турки не забыли ни твоих благодеяний, ни священника и нарочно привели нас в ваши дома, чтобы мы их охраняли и их не обобрали башибузуки, как другие, но которые в остальном все до одного в целости и сохранности. И из краденого мы большую часть собрали и закрыли в мечети напротив конака.
Приближалось 2 часа по турецкому времени, а мы все продолжали разговор. Меня очень интересовало положение в Казанлыке, и я спрашивал его обо всем, в том числе и про бой, в котором он хвалил храбрость наших аскеров, называя так наших ополченцев. Наконец, я попрощался и с ним, и с господином Экономовым и вернулся на постоялый двор, где имелось около двух комнат: одна маленькая, которая была занята, и другая — побольше, где мне постелили коврик и куда принесли вещи. Я попросил что-нибудь на ужин, и мне сказали, что, кроме печеной свинины, больше ничего нет, и запекли мне кусок мяса. Я поужинал, проведал свою лошадь, разместил ее и вернулся, поручив хозяину накормить ее досыта завтра с утра пораньше, так как мне нужно было рано выехать. Я выкурил одну-две папиросы и лег спать. Не успел я заснуть, как постоялый двор заполонили солдаты, около 30 человек. Они вошли и ко мне в комнату. Они кипятили чай, пили, ели, разговаривали друг с другом, и я уже не мог заснуть. Я встал и поручил хозяину накормить мою лошадь.
Через два часа я ехал в Казанлык. Ночь была ясной, месяц светил как днем, сверкали звезды, лишь холод омрачал путешествие. Дорогу наводнили войска, и они двигались через гору. Когда я достиг Червен бряга, начало уже светать. Еще дальше по дороге, когда я повернул уже наверх, я догнал старика хаджи Неделчо Кьойбашиева из Калофера с двумя молодцами из Аджара и учителем Михаилом из Казанлыка с Тошо Тошевым из Стара-Загоры. Мы подружились с ними и очень тяжело поднимались вверх, было холодно, скользко, и лошади едва шли. Дошли мы и до самой Стражи, и, когда приблизились к вершине, нас остановили, не давая нам пройти. Дорога была занята войсками, которые тянули пушки вверх, поэтому путь был перекрыт. Было уже за полдень, а мы все еще стояли там, рискуя замерзнуть, оставшись на ночь. В один момент аджарцы подогнали своих коней к пропасти и столкнули их туда, а после бросились следом, а мы наблюдали за ними сверху, как за муравьями — сверху они выглядели черными точками в сугробах. Но вскоре они выпрямились, отряхнулись и повели коней к поляне. Через некоторое время то же проделал и Тошо с учителем Михаилом; только мы со стариком хаджи остались наверху. Он как старый человек боялся прыгать и имел на то право. Но я подумал, что если мы останемся на месте, то замерзнем, а в противном случае, если спустимся к остальным, может, и ничего не случится, так что я решился и прыгнул. Я попросил солдат, и они столкнули мою лошадь, я попрощался со стариком хаджи и потом, целый и невредимый, встал и повел лошадь к полянке, чтобы там оседлать ее.
При падении на моей лошади, по-видимому, ослабли подпруги и попоны, и оттуда соскользнуло все: и шуба, и перекидные мешки, и седло. Я повернул обратно и подобрал их, заново взнуздал лошадь, навьючил ее и снова тронулся в путь. Какое-то время она шла, как раньше, спокойно, но в один момент она начала переминаться с ноги на ногу и всхрапывать, постоянно пугаясь сваленных на землю и еще неубранных трупов. Они представляли жалкую картину. Помимо убитых воинов, кое-где виднелись и замерзшие беженцы. Душераздирающее зрелище являла собой замерзшая у одной скалы мать с двумя детишками: одного она прижала к груди, с которой, сжимая ее ртом, он и замерз, а другой, уже постарше, лежал, укутавшись в ее одежды. Так, окоченев, они и умерли; а чуть ниже них умерла, один за другим все вместе, видимо, целая семья из пяти человек: муж, жена и трое детей, все отличающиеся по возрасту. Я уже спустился из долины и находился на полянке у чешмы[339], где закурил папиросу и так и поехал. Перед тем как двинуться вниз по серпантину к Шипке, я услышал, как кто-то охает, стонет и плачет, будто из-под земли. Я прислушался, огляделся и увидел, как в одном кусте что-то шевелится, и оттуда слышалось оханье. Я приблизился и услышал, как один турецкий солдат, едва дыша, говорит:
— Я, рабби, юлдюрен бок ми? (Боже, неужели некому меня прикончить?)
В это время ко мне приблизился один русский офицер, который с несколькими солдатами проходил мимо, ища, по-видимому, где лежат трупы, и спросил:
— Что он говорит?
— Он молит Бога, чтобы его кто-нибудь убил.
Я еще не закончил свою фразу, когда тот приказал одному из солдат пристрелить раненого. Так он подарил и этому несчастному конец его мукам и страданиям.
Я продолжил свой путь и вскоре ступил на так называемый Шипченский серпантин, против которого через долину виднелись землянки под Малошей, где зимовали турецкие солдаты. Некоторые из них издалека выглядели как обычные дома, со стеклами на окошках и удобные для зимовки. Они были размещены по краю долины и никак не походили на русские, вырытые под землей.
По серпантину я почти не ехал верхом, а все шел пешком и, пока не добрался до Шипки, не встретил ничего особенного. Село было полностью разорено, груда развалин, среди которых возвышалось лишь каменное здание церкви. Когда я проезжал мимо нее, любопытство побудило меня посмотреть, что с ней стало, и я завернул в нее. Внутри было натоплено и в изобилии лежали галеты, несколько из которых я прихватил в походную сумку и потом раскаивался, что не взял больше, потому что в Казанлыке я только ими и питался.
Выйдя из церкви, я сел на коня и направился в Казанлык. На окраине села я почти миновал кладбище, как вдруг лошадь всхрапнула, попятилась назад и никак не хотела идти вперед, несмотря на то что я подталкивал ее несколько раз, так что пришлось спешиться. Я повел лошадь вперед и огляделся, чтобы посмотреть, что ее напугало. Чтобы лучше видеть, я повел ее по краю насыпи, на которую я взобрался, и замер от ужаса, когда внезапно за насыпью перед глазами моими мелькнула в розовом кусте черная, сверкающая, как бархат, высокая лошадь. Она лежала там, вытянувшись, такая красивая на снегу, что не наглядеться, а через два-три шага от нее лежал на спине раздетый крепкий черноволосый молодец, был он бел, как снег, на котором лежал. Мне стало жаль этого несчастного, так молод, статен и красив он был. Я отошел от него, сел на коня и поехал.
Дорогу до Хаса испещряли трупы, лежавшие и со стороны нивы, и на самой дороге. По одежде было видно, что большинство из них — турецкие солдаты, но кое-где были и трупы крестьян из области Стара-Загора. Пока я проходил там, чего только я не натерпелся, когда моя лошадь пугалась, всхрапывала, не хотела идти, да и сам я немного побаивался. От Хаса и дальше мне не встречалось уже никаких трупов, и я ехал в Казанлык спокойнее.
Когда я был уже на въезде в город, солнце клонилось к закату, и, пока я проезжал по улицам, добираясь до дома, я не заметил нигде ни на улицах, ни в домах никакой перемены. Казанлык был все тем же, каким я его покинул пять с половиной месяцев назад. Я подъехал к своему дому и спешился. На воротах стояло несколько казаков. Я привязал коня к воротам и вошел внутрь. Первым, что бросилось мне в глаза, была огромная куча конского помета, которая, находясь в одном углу и на таком маленьком дворе, возвышалась аж до черепичных наверший ограды. Я осмотрелся и в комнате у ворот, где обычно зимовал отец, увидел трех красивых высоких лошадей. Я еще внимательнее огляделся внутри по всем сторонам, ища, не могу ли я привязать и свою лошадь, но нигде не увидел подходящего места, кроме того, где были те лошади, и вернулся к казакам, сказав им, что я хозяин дома, и попросив их привязать и мою лошадь туда, где стояли их лошади.
— Здесь нельзя, барин; тут господские лошади. Лучше отвести к нашим.
— А где же ваши?
— Вон в соседнем доме[340].
Они показали мне дом соседа, который полностью превратили в конюшню. Тогда я дал им один рубль и попросил привязать и мою лошадь к их лошадям, накормить и привести ее в порядок, пообещав, что вознагражу их. Они вывели лошадь и после того, как хорошо ее разместили, дали ей поесть, а я взял с лошади свои вещи и отнес их в дом попа Стефана, где остановился его шурин Костаки с несколькими людьми, среди которых был и Григор Д. Начович. Я попросил Костаки позаботиться о моих вещах и вышел. Первой моей задачей было подняться к себе и посмотреть, в каком состоянии мой дом. Я поднялся и в первую очередь вошел в комнату, служившую мне кабинетом. Мой письменный стол остался на своем месте, лишь замки были взломаны и все бумаги из него раскиданы. Большинство книг, которые были не так важны, я оставил в стеклянном шкафу библиотеки, они стояли не по порядку, и из них выдрали страницы, а один толстый фолиант на турецком языке валялся на полу. Я поднял его и положил в шкаф. Оттуда я вошел в дом. Все было так, как мы оставили. Я открыл стенные шкафы. В них стоял ящик, наполненный рисом, коробка с солью, перцем и другими специями, вилками, ножами, ложками, мисками и другими столовыми приборами. Я открыл шкаф для одежды, пустой; постельных принадлежностей не было, но под шкафом на полках — вся медная посуда на своем месте, так, как ее собрала мать. «И на том слава Богу, — произнес я, — есть чем пользоваться, когда мы вернемся!»
После этого я пошел и в гостиную. Там располагалась кирпичная печь. Ее истопили, и в комнате витало такое тепло, что три офицера, которых я там застал, были лишь в одних рубашках. Один из них, полковник Амуратов, как он мне представился, из кавалерии, одетый в красное, лежал, растянувшись на кровати, которую мы перенесли из кабинета. Отдельной спальни у нас не имелось, были лишь три комнаты наверху. Остальные двое, я забыл имена князей, которые мне представились, валялись на софах, которые были застелены так, как мы их оставили. Занавески и двойные стекла на окнах и те остались в целости и сохранности. Войдя, я поприветствовал их, сказал им, что я — хозяин дома, что недавно вернулся из Тырново, и попросил извинения за то, что обеспокоил их своим вторжением.