[358], Петко Каравелов (1843–1903)[359] — имена, под обаянием которых находились современники, — неоднократно заставляли меня склоняться к отстаиваемым ими взглядам. Меня, как и всю молодежь, поражало остроумие Славейкова, когда в собрании он побеждал своих противников без особых доводов, просто рассказав восточный анекдот или народную поговорку. А такого рода аргументы убеждают слушателей, сжившихся с их смыслом, но не тех, кому важна доказательная ценность фактов и суждений.
Мне посчастливилось находиться в новой столице Болгарии, которая окончательно была избрана по совету историка Дринова, когда прибыл туда и первый болгарский князь. Учредительное собрание, выполняя роль Великого народного собрания, пригласило на этот пост не Дондукова-Корсакова, который вполне оправданно надеялся на это звание, а рекомендованного императором Александром II по дипломатическим соображениям пусть не российского принца, но все же родственника императора Александра Баттенберга (1857–1893). На встрече, устроенной в столице Софии прибывающему из Тырново болгарскому государю, можно было ощутить в полной мере восхищение, переполнявшее каждого болгарина, когда осуществилась болгарская мечта, выразившаяся в образе этого молодого, красивого, стройного человека, с этого момента носившего имя «Александр I, по милости Божьей и народной воле князь Болгарии». Он остановился перед встречающими на окраине города, там, где сейчас находится государственная типография, и, как обычный путник, сошел с фаэтона. Таким образом он целых три дня добирался от Тырново до Софии. В моей памяти до сих пор жив образ красивого мужчины с тонким станом, покрытым дорожной пылью. Он не носил бороды; она сделала его еще более красивым уже спустя годы после восшествия на болгарский престол.
Приближалось время, столь дорогое школьникам, — летние каникулы 1879 г. Я все еще не мог забыть ту свободу, которой жил в июле и августе, пока учился. И хотя я был чиновником, в эти месяцы что-то по-прежнему шептало мне из некоего потаенного мира, что я свободен от каких-либо обязательств, как бывало в школьное время. Известно, что любой гимназист мечтает о большем. Эта мечта — когда-нибудь продолжить образование в университете — не покидала меня, но особенно остро ощущал я это желание в июле и августе. Я поинтересовался в Отделе народного просвещения и вероисповедания, управляемом Дриновым, надеясь получить стипендию, но оказалось, что такой возможности для меня не было. Однако от платы за службу, несмотря на то что я и откладывал кое-что, чтобы посылать домой, все же оставалась некоторая часть, предназначавшаяся для моего образования за границей. В один из дней я серьезно заявил своему дяде Димитру, что намереваюсь отправиться в Прагу. Он знал, что стипендию я получить не могу, как не могу и надеяться на какую-либо другую частную помощь для этих целей; поэтому посоветовал подождать еще год. Он был уверен, что болгарское государство, нуждаясь в образованных служащих в управлении и просвещении, должно будет начать регулярно отправлять стипендиатов за границу, и между них мог бы оказаться и я. Я возразил ему с уверенностью мальчика, который считает, что уже очень мудр. «Сейчас, — изрек я, — времена таковы, что я должен спешить». Дядя не стал меня высмеивать; он посмотрел на меня снисходительно, передал какие-то мои деньги, которые хранились у него, и пожелал удачи.
Я собрался в путь. Тогда все пути из Болгарии в Европу лежали через городок Лом. По пути я должен был свернуть и в Берковицу, поскольку там служил при начальнике «западного отдела» болгарской армии мой брат, подпоручик Георги Тодоров. От него я получил одобрение своих целей и обещание помощи, если буду в ней нуждаться. Он дал мне все, что мог, и проводил. 10 августа я отправился туда, куда мечтал. А мечтой моей был университет в Праге, потому что там учились мои учителя — В. Стоянов[360], Б. Горанов[361] и И. Салабашев[362].
Митрополит Скопский и Пловдивский Максим«Наши братья-русские бьются с нашим вековым угнетателем-турком»
Митрополит Максим (Марин Пенчов Пелов) (1850–1938) — болгарский церковный деятель. Митрополит Скопской, позже Пловдивской, епархии Болгарской православной церкви. Родился 14 сентября 1859 г. в селе Орешак Троянской области в бедной крестьянской семье. В 1858 г. был отдан в послушники в Троянский монастырь, а монастырь поддержал его в завершении основного образования в родном селе, затем в Ловече, Сопоте и Трояне. В 1870 г. был рукоположен в иеродьяконы и стал секретарем Пловдивского митрополита Панарета, с которым в 1873 г. отправился в Константинополь. Работал учителем в Троянском монастыре, Кисуре и Пловдиве, был членом революционных комитетов в этих городах. Принимал участие в дипломатических акциях Болгарской экзархии по защите болгарского населения от издевательств турецких властей при подавлении Апрельского восстания в 1876 г.
В 1877 г. по поручению экзарха Антима поступил в Киевскую духовную семинарию, где сблизился с болгарским униатским владыкой Йосифом Соколским. Окончил семинарию в 1882 г. и стал преподавателем Закона Божьего в пловдивских гимназиях. В 1883 г. был назначен секретарем, а в 1884 г. протосингелом[363] экзархии; в 1885 г. рукоположен лично экзархом Йосифом в иеромонахи и архимандриты. В качестве викария экзарха в 1886 г. способствовал созданию Старо-Загорской епархии. В феврале 1892 г. избран болгарским владыкой в Скопье и рукоположен в епископы. В 1895 г. был отстранен турецкими властями и вернулся в Константинополь, где на протяжении двух лет был настоятелем болгарского храма в Фенере[364]. Осуществлял строительство болгарского собора Св. Стефана (Железна церковь) на Золотом Роге. В 1897 г. в качестве викария был отправлен управлять своей епархией в Ловече, где боролся с протестантской пропагандой. В январе 1906 г. избран митрополитом Пловдива, где оставался до своей смерти.
Во время Балканских войн организовал крещение болгар-мусульман в Чепинско корито, затем прилагал большие усилия для перемещения и обустройства Константинопольской семинарии в Пловдиве. В качестве руководителя Болгарского Красного Креста в Пловдиве заботился об улучшении ситуации в лагерях пленных в своей епархии во время Первой мировой войны. После войны в 1921–1927 гг. был наместником-председателем Святого Синода, а затем организовал сбор помощи пострадавшим от землетрясения в центральной части Южной Болгарии в 1928–1931 гг. и заботился о расположении болгарских беженцев в межвоенный период. Скончался 1 марта 1938 г. в Пловдиве, завещав все свое состояние в размере 1,4 млн левов на просветительские и благотворительные цели Пловдивской епархии.
Данные мемуары впервые были опубликованы в следующем издании: Скопски и Пловдивски Максим. Автобиография. Спомени. София, 1993. В данной книге публикуется отрывок из воспоминаний (с. 35–43). Перевод с болгарского А. А. Леонтьевой.
КАК БЫЛО БЫ ЦЕННО ДЛЯ ИСТОРИИ, если бы был осуществлен проект экзархии, этнической карты экзархийского духовного диоцеза, который впоследствии лег в основу Сан-Стефанского договора! Но напрасно — видимо, орисница[365] нашего народа решила так, что многие столь важные и исторические акты теряются и пропадают бесследно.
Мы с архимандритом Мефодием поняли ценность этих документов и постарались как-нибудь сберечь их для будущей нашей истории — упаковали в полотняный сверток, пропитанный воском, чтобы они не пострадали от влаги, запечатали и передали на хранение в Русскую больницу Бурмову[366]. Позже мы узнали, что он, в свою очередь, передал их Теплову, тогда главному секретарю российского посольства, который писал об истории церковного вопроса. Об этом мы сообщили и профессору Марину Дринову, который находился во время Освободительной войны в главной квартире князя Черкасского. Я имел возможность спросить в Киеве и самого Игнатьева, но он не смог сказать мне ничего, кроме того, что перед началом военных действий с Турцией все бумаги и документы посольства были упакованы в ящики и переданы в Азиатский департамент в Петербурге.
У меня давно было желание отправиться учиться в Россию. Я получил письмо из Вены от Феликса Каница, которым он извещал меня, что хлопотал о стипендии для меня в Вене для поступления на Богословский факультет. Мы с ним познакомились в Троянском монастыре. Он прибыл туда изучать Болгарию, дополнить и исправить карту Киперта[367] и пробыл там 5–6 дней. Я был молодым дьяконом и учителем, но уже тогда Каниц предложил мне отправиться в Германию, поскольку там, по его словам, южным славянам выделялись стипендии от австрийского правительства. Действительно, в 1875 г., если я правильно помню дату, австро-венгерский посланник предлагал экзарху отправить 15 молодых болгар в Австрию по стипендии австрийского правительства — кандидаты были отобраны и уехали. Возможно, именно это побудило Каница написать мне. Об этом приглашении я сообщил старцу Панарету, а он передал новость экзарху Антиму[368]. Отец Антим не отпустил меня в Швабию. Сказал, что отправит меня в Россию. Едва лишь он пообещал мне поездку в Россию, я отказал Каницу. Экзарх хлопотал при русском посланнике о получении мной стипендии. Результат этого ходатайства экзарха очень задерживался, хотя, как меня уверяли в посольстве, генерал Игнатьев телеграфировал обо мне в Петербург. Ответ пришел лишь в конце декабря месяца 1876 г.
На Рождество мы служили со старцем в Фенере, также служили мы и в храмовый праздник Св. Стефана. Почему старец уехал и задержался в Фенере, описано в другом воспоминании — «Экзарх Антим и митрополит Панарет».