Я приготовился отбыть в Россию, и мы отправились в путь с иноком хаджи Георгием Тилевым из Пазарджика, который только что вышел из константинопольской тюрьмы, куда попал как участник революционного движения в Панагюрской области. Схваченный отец Тилев был осужден на смерть в Адрианополе, доставлен в Константинополь, и там за него заступилась знаменитая англичанка леди Странгфорд. Она спасла его не только от смертной казни, но и от тюрьмы. Однако эта благородная женщина вернулась в Англию, и отца Тилева вновь стала разыскивать полиция, но он сбежал и укрылся в русской больнице в Пангалти[369]. Я ходил в посольство, обратился к послу, который распорядился выдать мне паспорт и 10 лир на дорогу. Я пошел повидаться с господином Т. Бурмовым и хаджи Тилевым в той больнице, и там мы договорились ехать вместе в Россию русским пароходом «Александр II». Семья отца Тилева находилась в Константинополе и также хотела сопровождать нас, с надеждой остаться жить в России, до тех пор, пока в Турции не наступят спокойные времена. Было решено, что семейство прибудет на русский пароход, однако наутро они к пароходу не явились, и мы отправились без них. Отца Тилева сопровождали до парохода, он был в светском платье — в шляпе, в русской лодке с русским знаменем, с русскими чиновниками, сестрами милосердия и князем Шаховским[370], который вместе с ним находился в русской больнице. В пятницу мы прибыли в Одессу, где встретили Новый год в доме купца Василия Николаевича Рашеева[371], который был родом из Габрово. Этот Рашеев, богатый купец-торговец, переселившийся в Одессу еще юношей, являлся председателем Болгарского попечительства, а его дом — убежищем для болгар, особенно во время войны, когда беженцы наполняли его двор в поисках помощи и размещения.
Мы знали, хотя и только по слухам, об этом доме. Вечером накануне Нового года получили приглашения и мы с отцом Тилевым. Среди гостей там были и генерал Кошельский[372], и полковник Кесяков. Первый — из Котела, а второй из Копривштицы, но оба они состояли на русской военной службе. С ними была одна взрослая девушка — болгарка, бежавшая из Константинополя. Мы узнали, что она работала в доме Мидхат-паши[373], преподавала его детям французский язык. Ее заподозрили в шпионаже в пользу русского посольства, поэтому русские спасли эту девушку и переправили в Россию.
С Кишельским и Кесяковым мы встречались в Константинополе, в экзархии. Они прибыли из России для встречи с экзархом и последующей передачи обращения к императору в Ливадию, где тот в морском климате проводил лето. Эти военные, болгары на русской военной службе, прибыли в Константинополь и остановились в посольстве и на русском военном пароходе-стационере[374].
Я задержался в Одессе на три дня, во-первых, чтобы посмотреть город, а во-вторых, из-за того, что на железной дороге в Киев было много снега и сугробов, поэтому поезда встали. В Киев я прибыл накануне Богоявления, а в следующий понедельник поступил во второй класс семинарии, выдержав вступительный экзамен.
С этого момента началось мое новое ученичество — я стал семинаристом, дьяконом Максимом Пеловым. Русские же стали титуловать меня «батюшка Максим Петрович». Ну, пусть и так, решил я и приступил к своим занятиям. Раньше я немного понимал русский, даже перевел на болгарский одну книгу. Но все же у меня были сложности с языком. Мои товарищи по классу уже прошли более половины учебного материала для второго класса, особенно по алгебре, так что необходимо было нанять репетитора, чтобы нагнать пройденное. Ведь известно, что математику невозможно изучать далее, не зная предыдущего материала. Для этого я нанял одного семинариста-болгарина, господина Станимира Станимирова, за два рубля в месяц. Мы занимались чуть больше двух месяцев, и таким образом я догнал своих товарищей по этому предмету. С трудностями я столкнулся и при написании сочинений в классе, поскольку, не зная языка, писал с большим количеством ошибок, особенно в падежах — их было семь. Немного помогало мне знание славянского языка.
В то время много болгар обучалось в киевских учебных заведениях. Только в нашем классе половина учеников были болгарами, это около 20 человек. Только дьяконов было пять человек — Авксентий, Ионикий, Досифей, Илларион и я. В Фундуклеевской женской гимназии[375] училось более 40 девочек-болгарок, в академии так же. Потом, во время войны, случился наплыв и в военные училища: было примерно десять юнкеров, а в Елисаветграде — намного больше. Эти молодые парни стали первыми кадрами болгарской армии, некоторые дослужились до генералов, как Николаев, Радков, Драндаревский и другие.
Учебный материал во втором классе был следующим: Священное Писание, математика, физика, церковная история — русская, греческий язык и проч. Более всего внимание обращалось на Библию. Кроме занятий в классе, мы читали сочинения, книги по изучаемым предметам, которые получали в семинарской, академической и городской библиотеках. Некоторые ребята читали на других языках — на французском и немецком. Это чтение помогало нам более обстоятельно усвоить учебный материал. Преподаватели наши были хороши, особенно по Священному Писанию, философии, психологии и церковной истории. Ректором являлся архимандрит Виталий, инспектором — Игнатович Павел Иоакимович.
Весной 1877 г. началась Русско-турецкая война. Это достаточно сильно помешало нашим занятиям, поскольку мы были настроены патриотично, и это отвлекало нас от занятий. Наших русских товарищей не волновала эта война, и они удивлялись нам, болгарам, а некоторые открыто нас называли политиканами и патриотами. Даже летом, во время каникул, я не мог утерпеть и не уехать в Болгарию, чтобы своими глазами увидеть, как наши братья-русские бьются с нашим вековым угнетателем-турком. У нас не было средств на дорогу, бедные, как церковные мыши, мы воспользовались пустыми санитарными поездами, уехав как санитары. Мы с дьяконом Илларионом Ветовским, с которым вместе жили на квартире в Киеве, добрались по недавно построенной военной линии Бендеры — Галац через Бухарест и Свиштов в Болгарию. В Свиштове встретили много товарищей — беженцев из Константинополя: Мефодия Кусевича, К. Величкова[376], Г. Тишева[377], Ивана Вазова и других. Первой кровавой картиной, с которой мы столкнулись, были раненные в боях на Шипке русские и ополченцы, только что свезенные к одной разрушенной русскими пушками турецкой мечети. Они были оставлены в мечети и во дворе, с засохшей кровью и смердящими ранами. Один воин, русский, едва слышно просил воды. Мы с отцом Мефодием отправились в ближайший дом и взяли медный котел воды и ковш, чтобы утолить жажду умирающего за нашу родину русского брата, мученика. Мы не видели ни доктора, ни фельдшера; воины просто умирали от ран у нас на глазах.
Губернатором в Свиштове был Найден Геров, пловдивский русский консул, а его помощником, вице-губернатором, — Драган Цанков[378]. Мы с братом Мефодием посетили их обоих. Губернатор являлся абсолютно русским и по образу, и по обращению, в военной униформе. Губернаторство располагалось в обыкновенном свиштовском доме. Драгана Цанкова — вице-губернатора — мы нашли в его квартире, с итальянской трубочкой во рту, без каких-либо правительственных мундиров, как он ходил и по Константинополю. Изначально мы остановились на постоялом дворе деда Яни, тестя известного министра и общественного деятеля Григора Начовича. Там остановились и товарищи из Константинополя. Содержал гостиницу Насти Пачавуров из Старой-Загоры, старый скупердяй, производивший отвратительное впечатление на посетителей, особенно на русских императорских гвардейских офицеров, дивизия которых только что отправилась на плевенские бои.
Этот Насти, хозяин, сидел на лавке, покрытой грязной овечьей шкурой, в грубых суконных рваных портах, в одной жилетке и с босыми немытыми ногами, с роем мух, а в коридоре — стол (не помню, была ли там скатерть и какая), за которым обедали его гости, в том числе и русские офицеры. Кухня находилась на нижнем этаже. В обеденном зале не было никакой прислуги, там крутился только простофиля его брат Димитр. Хозяин Насти постоянно выкрикивал: «Подайте блюдо, принесите суп, слышите? Эй, люди, да поменьше костей, больше бульона, у нас много гостей, слышите?» Один русский офицер быстро-быстро перекусил и попросил хозяина: «Счет, пожалуйста, хозяин!» А хозяин спросил его визгливо: «Ты что кушал? Так, ты мне дал пять рублей, а я дам тебе два рубля. Давай, братушка, отправляйся в Плевну!» Возмутительно! Батюшка Мефодий сделал ему замечание, что нужно приличнее вести себя по отношению к людям. Однако тот в ответ ему выкрикнул: «Батюшка, ешь там, что перед тобой. Кадия я сюда не звал». Эти подробности я привожу, чтобы все знали, как грубы были «хозяева», когда освобождалось наше отечество. Конечно же, были и исключения, но в целом содержатели гостиниц были похожи, как братья, на бая Насти.
Насти, до войны бедняк, когда мы управляли Старо-Загорской епархией, уже построил два прекрасных дома — один для себя и один для своего брата. Кажется, он одно время был и кметом Старой-Загоры, или что-то в этом роде. Значит, удачливый человек! Из гостиницы Насти мы с отцом Илларионом Ветовским из экономии переехали в монастырь Св. Богородицы недалеко от Свиштова, где находилась русская больница-лазарет ее величества русской императрицы Марии Александровны на сто коек. Братию монастыря составляли всего два брата, один из которых — игумен. Находился монастырь в хорошем месте среди виноградников, с хорошей водой, но был бедным, как и все маленькие монастыри в то время. Лазарет устроен был хорошо, там служили хорошие доктора — профессора Петербургского университета. Управительницей, начальницей лаза