рета была фрейлина императрицы (имени ее я не помню), сестры милосердия прибыли из Петербургского Института благородных девиц. Операционной служил монастырский двор. Посреди него стоял стол, покрытый простой черной клеенкой. Там оперировали воинов, отрезали ноги, руки. В основном пациентами были болгарские ополченцы с Шипки. Именно там ампутировали руку ополченцу Димитру Петкову-Чолаку, который впоследствии стал министром[379]. Санитарки, работавшие там, производили сильное впечатление: денно и нощно дежурили они над больными — постоянно заботились о них, перевязывали, поднимали, мыли их, переодевали, подавали лекарства, прописанные врачами. Их санитарская работа распространилась и на монастырского осла, которому седло натерло кожу на спине, а эти благородные аристократичные петербургские девушки промывали ему раны и кормили почти до самого выздоровления «маленькой лошадки», как они называли этого монастырского осла. С этим животным фельдшер ходил за лекарствами в Зимнич, где находилось хранилище лекарств. Однажды мимо проходила конница императорской гвардии, и кони, никогда не видевшие ослов, так испугались его, что едва не бросились с понтонного моста в Дунай. Так сам этот фельдшер рассказывал докторам.
Из Свиштова мы отправились в Тырново вместе с архимандритом Мефодием и дьяконом Илларионом. Марко Балабанов был вице-губернатором в Тырново, а протосингелом митрополии — архимандрит Стефан. Там встретились мы с экономом хаджи Георгием Тилевым[380], назначенным советником князя Черкасского, командированного на службу с князем Шаховским в комиссию по шитью одежды и белья для болгар. Мы разместились в квартире в одном прекрасном бейском доме с виноградниками, на одной из вершин над городом, который почти бесплатно купил дьякон Герасим из Спасо-Преображенской церкви. Там мы пробыли 15 дней, почти до конца августа.
Оттуда слышались пушечные выстрелы на Шипке и в Плевне. Много раз посещали мы храмы и монастыри: Преображенский, Троицкий, Арбанасский. В один воскресный день архимандрит Мефодий читал проповедь в кафедральном храме в Тырново, и в ней осудил тырновцев, которые не сочувствовали больным, не оказывали помощь, а относились ко всему хладнокровно, заботясь лишь о земных богатствах. В тот же день после церкви было собрание в читалиште, куда пришли в основном женщины. Председательница госпожа Кисимова, мать господина Б. Кисимова, бывшего полномочного министра Министерства иностранных дел, ныне пенсионера, уже открыла собрание, когда пришли мы с отцом Мефодием, который попросил слово и произнес речь — о том же, о чем говорил и в храме, вновь по отношению к жителям Тырново. Дамы нахмурились, однако одна русская воскликнула: «Господа, если бы было побольше таких священников у вас в Болгарии, Болгария ушла бы далеко, уверяю вас». Было видно, что эта женщина не знала, кто он, этот священник. Возможно, не знали его и многие тырновские дамы. Однако речь отца Мефодия в храме понравилась — когда мы вышли, многие военные и штатские русские выразили архимандриту свое почтение. Среди них и корреспондент «Нового времени» Молчанов[381].
Приближалось окончание каникул, и мы уже собирались в обратный путь. Вице-губернатор Балабанов пригласил нас на ужин. Тогда он рассказал нам некоторые подробности их с Цанковым миссии в Европе, о которой мы упоминали выше. Нам были интересны эти подробности, поскольку до этого делегаты не сообщали ничего о своей миссии, считая, вероятно, что эти их рассказы и их доклад не будут иметь значение после войны. Например, речь Балабанова в Бирмингеме, часть которой была опубликована в «Дейли ньюс»[382]. Эта речь, как сказал Балабанов, опубликована не полностью, а у него ее не осталось даже в черновиках. В то же время Бирмингем взволновал Англию и заставил общественное мнение развернуться в нашу сторону. Очень жаль, что еще тогда мы не записали рассказ Балабанова. Отец Мефодий, стоявший во главе Константинопольского комитета при экзархии, тоже не сохранил запись той речи. Когда завершилась война, мы оставили прошлое и окунулись в настоящее. И сейчас, когда пишу эти строки, думается мне, что когда-нибудь кто-то удивится, почему не всматривался я в эти дела, а сосредоточился на описании случаев давно минувшего времени. Ведь и народный поэт сказал, что «мы не любим копаться в плесневелых листах истории».
Мы с братом Илларионом попрощались в Тырново 25 августа 1877 г. и простились с архимандритом Стефаном, протосингелом Тырновской митрополии, который помог нам с обратной дорогой. (Отец Климент тогда еще не вернулся из Тулчи, где был епископ.)
Михаил Маджаров«Русские… были настоящими учителями нашей интеллигенции»
Михаил Иванов Маджаров (1854–1944) — болгарский политик, государственный и общественный деятель. Родился 12 февраля 1854 г. в Копривштице в семье торговца. В 1877 г. закончил Роберт-колледж[383] в Константинополе. Во время Освободительной войны был учителем в Пазарджике (1877–1879), после чего отдался целиком политической деятельности. Избирался депутатом Областного собрания Восточной Румелии (1879–1885), членом Постоянного комитета собрания в 1880 г., председателем Верховного суда (1881), главным финансовым контроллером (1882–1884). С 1884 г. член Болгарского книжного общества и Славянского института в Праге.
Один из руководителей Народной партии в автономной области с момента ее образования. После соединения с 6 сентября 1885 г. был заключен под домашний арест в Копривштице, а после свержения князя Александра в августе 1886 г. эмигрировал в Россию и обосновался в Одессе. В 1889 г. признал легитимность князя Фердинанда, и ему было разрешено вернуться в Болгарию, где сдал экзамен на право заниматься юриспруденцией. Осуществил первый перевод на болгарский язык романа Льва Толстого «Война и мир».
После падения правительства Стефана Стамболова был среди учредителей новой правительственной Народной партии и министром общественных зданий, путей и сообщения в кабинете Константина Стоилова (1894–1899), когда поддержал восстановление болгаро-русских дипломатических отношений в феврале 1896 г. Беспрерывно избирался в IV–XV Обыкновенные народные собрания (1886–1913), в XVIII Обыкновенное народное собрание (1919–1920) и в V Великое народное собрание (1911). Заместитель председателя V Великого народного собрания и XV Обыкновенного народного.
Во время Балканских войн был посланником Болгарии в Лондоне и подписывал Лондонский договор между странами Балканского союза и Османской империей 17 мая 1913 г. С 1 июня по 4 июля 1913 г. был министром внутренних дел в коалиционном кабинете доктора Стояна Данева, после чего перешел в оппозицию правительству Либеральной коалиции во главе с доктором Василом Радославовым. С началом Первой мировой войны выступил в поддержку России и Антанты, после чего был уволен со своего поста посланника в Санкт-Петербурге (Петрограде) (1914–1915).
После поражения Болгарии в мае 1919 г. стал вторым гражданским военным министром (до ноября 1919 г.) в правительстве широкой коалиции Теодора Теодорова, а после — министром иностранных дел в коалиционном кабинете Александра Стамболийского до мая 1920 г. Как активист оппозиции был арестован в сентябре 1922 г. и вместе с другими правооппозиционными политиками предан Четвертому государственному суду, но после переворота 9 июня 1923 г. освобожден. Включился в процесс объединения правых партий в новую правящую партию Демократический сговор в августе 1923 г., но из-за преклонного возраста постепенно отошел от активной политической жизни, вопреки тому, что был избран депутатом XXI и XXII Обыкновенных народных собраний (1923–1931) и отдался публицистике. В годы Второй мировой войны был сторонником Антигитлеровской коалиции и СССР. В преклонном возрасте получил тяжелое ранение во время англо-американских бомбардировок Софии и умер 23 января 1944 г.
Представленный отрывок из воспоминаний посвящен первым годам (1878–1879) после освобождения болгарского народа. Основное внимание уделено положению турецкого населения и военнопленных, движению гимнастов, а также положению в Восточной Румелии (генерал-губернатором которой был А. Д. Столыпин) в период пребывания там русских войск.
Настоящие мемуары опубликованы впервые в книге: Маджаров М. Спомени. София, 1968. В данной книги публикуется отрывок из воспоминаний (с. 345–408). Перевод с болгарского Н. С. Гусева.
…КОМНАТА НЕ БЫЛА СЛИШКОМ МАЛЕНЬКОЙ, но кровать мне показалась измятой. Поскольку я решил, что тут проведу ночь, то ничего не возразил. Юноша вышел, и я попытался закрыть дверь, но замок был сломан. Тогда я придавил дверь тяжелым столом. Быстро разделся и расстелил кровать. Нижняя простыня была полностью в крови. Меня обуял страх. Что я делаю? Было около двенадцати часов. В отеле не слышалось никаких звуков и шагов. Если позвать содержателя гостиницы и начать ругаться на найденное, то могу остаться в эту ночь на улице. Потому решил провести ночь, как смогу. Надел свою одежду, завернулся в шубу и лег на диван. Сколь бы ни была негодной эта постель, а смог беспробудно проспать 6–7 часов.
Утром я известил содержателя гостиницы о состоянии, в котором нашел кровать, но это не произвело на него особого впечатления. Он произнес достаточно грубое слово в отношении слуги, но сказал, что не знает, освободится ли в этот день какая-нибудь другая комната, однако обещал, что постель приведет в надлежащий вид. Я спустился в кафе, находившееся на первом этаже и переполненное публикой. Большинство присутствовавших составляли турецкие офицеры-пленные. Как можно было понять со стороны, они располагали денежными средствами и пользовались полной свободой. Многие говорило по-французски. Я сел за стол, и спустя немного времени два турецких офицера попросили разрешение присесть, так как свободных места не было. Я ответил, что мне будет приятно разделить с ними трапезу. В своей словоохотливости они быстро завязали со мной разговор. Похвалились, что русские очень хорошо к ним отнеслись, но румыны и болгары поступили с ними не так. Рассказали мне несколько случаев грубой и бесчеловечной жестокости. Они в определенной мере понимали поведение болгар, но против румын выдвигали тяжелейшие обвинения и выражения.