Меня возмутил этот цинизм, и я высказал негодование этими проповедями из уст официального лица. «Мне кажется, — сказал я со злостью, — что турки были столь же правы, сколь и господин Шишеджиев, когда делили население на гяуров и правоверных, первые из которых заслуживали дубину, а вторые — снисхождения к их преступлениям. Если необходимо допускать розги как законное наказание, то стоит их применять не только к селянам, которых господин Шишеджиев считает простаками, но и к гражданам вместе с окружными и околийскими начальниками. Особенно это наказание следовало бы применять к тем администраторам, которые им пользуются без разбору, что даже превзошли в этом и турок». Околийский начальник Шишеджиев, о котором в Копривштице говорили, что он заставлял стражников бить крестьян, принял эти слова на свой счет и начал защищаться, рассказывая забавные случаи. Окружной начальник его поддерживал в некоторых случаях, а полковник Шепелев принял мою сторону и тем придал спору более мирный характер. Госпожа Шепелева ужасалась, слушая, что бывали крестьяне, забитые до полусмерти. Она в какой-то момент повернулась к мужу и заметила, что недостаточно не одобрять такое наказание — его надо запретить. Этим закончился наш неприятный спор. Мы пожелали гостям счастливого пути, и они отправились в Стрелчу, ютившуюся внизу между лесистыми вершинами.
С тех пор мы с полковником Шепелевым стали не просто знакомыми, а друзьями. Каждый раз, как встретимся, он меня останавливал и расспрашивал о наших делах. Последний раз я его видел, когда он был кем-то вроде советника князя Александра Баттенберга. Я уже являлся депутатом Областного собрания Восточной Румелии. Он ехал через Пловдив в Россию. Он очень похвально отозвался о первых шагах восточнорумелийского населения при новом режиме. Из намеков и косвенных суждений я понял, что он не доволен поведением князя Александра. Шепелев высказал опасение, что новый князь ударится в крайности. Последовавшие события мне дали возможность понять точный смысл его слов[409].
Объезд генералом Обручевым области, его объяснения царского манифеста и его личные связи внесли успокоение не только в широкие массы населения, но и в те круги, которые считались крайними и непримиримыми с положением, созданным Берлинским договором и международной комиссией. Эти круги являлись руководителями гимнастических обществ, представлявших собой организованную часть народа. Их сила проявилась на первом, неофициальном областном собрании, проходившем в Сливене. Оно длилось почти всю неделю, и в нем приняли участие делегаты от всех околий Южной Болгарии. Я был единственным представителем пазарджикской околии. Сливен был выбран как чисто болгарский город, удаленный от иностранных интриг, где патриотическое движение было очень сильным. Наши решения держались в тайне от всех, кроме русских высших кругов. Планы, которые строились там, состояли в том, что народ должен быть готов сопротивляться и с оружием в руках, если в области появятся регулярные или иррегулярные войска. По поводу этого вопроса имел место спор. Но когда из торжественно высказанной воли императора стало ясно, что не будет гарнизонов в Балканах, что внутренний порядок будет охраняться румелийской милицией и жандармерией, воинственная запальчивость ослабла, и решения сливенского областного собрания утратили свое значение.
Поездка генерала Обручева имела решающее значение для поведения русских офицеров. До той минуты была заметна какая-то разница между русскими дипломатическими представителями и русскими оккупационными властями. Множество офицеров верило, что Россия добровольно и искренне не подчинится несправедливым и унизительным для их победоносного оружия решениям Берлинского договора; но когда они услышали из уст царского посланника слова, ясные и категоричные, гласившие, что подписанное императором или его полномочными представителями свято и неизменно, они сосредоточили всю свою деятельность на подготовке болгар к новым условиям. И это получилось так удачно, что переход из одной стадии в другую произошел почти незаметно для внешнего взора, и когда в Пловдив приехал только что назначенный главный управляющий Восточной Румелией Алеко Богориди[410], все управление находилось в руках представителей местного населения, которые уже приобрели опыт во время русской оккупации. Большая часть служб была приспособлена к положениям Органического устава.
Сколь ближе становился день, когда последние остатки русских оккупационных войск тронутся в путь, столь сильнее замечалась привязанность, возникшая между обоими единоплеменными и единоверными народами. Военная жизнь везде груба. Победители горды. В эпоху освобождения болгарские города не предоставляли никаких удобств. В Пазарджике, где я продолжал учительствовать, не существовало никаких казарм или других общественных зданий, в которых помещались оккупационные войска. Потому городской совет был вынужден определить квартиры как для офицеров, так и для солдат. При таких условиях не могли не возникнуть недоразумения между хозяевами домов и живущими бесплатно квартирантами. Даже когда войска той же народности, что и население, все же их проживание в домах становится докучливым и приводит к столкновениям. Я сам жил на квартире (конечно, платя за наем) и имел прекрасную возможность наблюдать, что происходит в соседних домах. К моему большому удивлению, я не заметил насильственных действий с одной стороны или противодействия — с другой. Русские офицеры в целом были очень учтивы, а солдаты — исключительно услужливы. За несколько месяцев они стали частью семей и делали почти все работы по дому, которые им поручали хозяева домов: кололи дрова, мели, носили воду и пр. Но если сегодня разместить болгарские войска в домах какого бы то ни было города, взаимные раздоры и обвинения будут большими, за значительно меньшее время населению это надоест, и оно выдохнет, когда войска уйдут. Я ожидал, что жители Пазарджика хорошо проводят своих долгих гостей, но одновременно и обрадуются, поскольку дома освободятся от солдатского опустошения. Потому я был поражен, когда заиграла музыка, забили барабаны и по широкой длинной улице начали становиться в строй солдаты и офицеры. Все ворота были раскрыты. Все домочадцы вышли проводить войска. Это были не солдаты и офицеры, пришедшие из далекой земли, а близкие люди, оставившие незабываемые воспоминания. «Прощай, Ваня». «До свидания, Пенко!» После рукопожатия — вручение букетов, горькие слезы. В конце концов была дана команда «По коням!». Тронулись бескрайние ряды. С обеих сторон улиц слышались поздравления, махали руками. Дети кричали: «Ура!» И через час город опустел и стал походить на мертвый. Все ощущали какую-то пустоту. Вместо облегчения население почувствовало тоску. Уход русских войск был уходом близких людей.
Русские о русско-турецкой войне 1877–1878 гг.
С. А. Цуриков«Подробности пережитого счастливого прошлого»
Русский офицер Сергей Андреевич Цуриков родился 11 октября (29 сентября) 1848 г. Происходил из дворян Орловской губернии. По окончании военной гимназии в 1865 г. поступил юнкером в 4-й уланский Харьковский полк, а через год — в Елисаветградское кавалерийское юнкерское училище. После завершения обучения в 1868 г. переведен в 8-й гусарский Лубенский полк и вскоре произведен в корнеты. В 1871 г. был переведен в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк корнетом. В 1876 г. произведен в штабс-ротмистры за отличие по службе.
17 (5) апреля 1877 г. перед самым началом русско-турецкой войны назначен ординарцем главнокомандующего действующей армией на Европейском театре военных действий. Был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом за форсирование Дуная, Золотым оружием за осаду Плевны и 17 (5) сентября 1877 г. произведен в ротмистры за боевые отличия при обороне Шипкинского перевала. Также был награжден сербским Офицерским крестом и румынским Железным крестом.
По окончании войны вернулся в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк. В 1878 г. назначен командиром 4-го эскадрона. В марте 1881 г. назначен заведующим хозяйством полка. 12 (24) апреля 1881 г. произведен в полковники. В следующем году назначен командиром 2-го дивизиона полка, однако через год опять переместился на хозяйственную должность, став помощником командира полка по хозяйственной части. В апреле 1888 г. назначен начальником Варшавской пожарной команды, а затем был уволен в запас армейской кавалерии с оставлением в должности. В 1897 г. С. А. Цуриков был уволен из запаса в отставку с награждением чином генерал-майора. В отставке проживал в городе Карачеве Орловской губернии, служил земским начальником 4-го участка Карачевского уезда. Скончался в 1910 г. Был женат на дочери турецкого подданного Таисии Сергеевне (урожденной Фодульнаковой). Был награжден орденами Св. Станислава 2-й степени (1881) и Св. Анны 2-й степени (1883).
Воспоминания публикуются по первому изданию: Цуриков С. А. Воспоминания о войне 1877–1878 годов // Исторический вестник. СПб., 1901. Т. 83. № 1. С. 118–140; 1901. Т. 84. № 4. С. 429–431.
По воле его императорского высочества главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича Старшего я был вызван 1 апреля 1877 г. в город Кишинев из Варшавы, места расположения л[ейб]-гв[ардии] Гродненского гусарского полка, в котором я служил. Через 24 часа по получении телеграммы я уже собрался в дорогу, поставил в вагон верховых лошадей и после напутственного молебна выехал по назначению. Когда в Кишиневе явился я к главнокомандующему, его высочеству угодно было обратить внимание на мой скорый приезд и милостиво заметить, что я успел прибыть быстро, по-кавалерийски. Вскоре приехал в Кишинев государь император[411], и затем я был послан в мою первую командировку к генералу Скобелеву 1-му