[412] для передачи письменного приказания перейти границу, так как война была уже объявлена[413].
У генерала Скобелева 1-го я встретил временно прикомандированного к нему адъютанта главнокомандующего, штаб-ротмистра Дерфельдена 1-го[414]. Привезенное мною известие об объявлении войны и начале военных действий произвело на всех глубоко радостное впечатление. После этого Кавказская казачья бригада тронулась вперед и благополучно перешла границу; я же вернулся обратно в Кишинев. Спустя некоторое время нас, ординарцев, потребовали в Плоешти, где затем были организованы и посланы для обрекогносцирования берегов Дуная небольшие партии, каждая из двух или трех человек разведчиков. Мне выпала счастливая доля находиться в партии, в коей участвовал его императорское высочество, великий князь Николай Николаевич Младший[415] и которая под начальством и руководством Генерального штаба подполковника Сухотина[416] произвела рекогносцировку у Ольтеницы[417] против Туртукая[418].
В то время Дунай был в полном, необычайно многоводном разливе, и только у самой Ольтеницы течение реки, урегулированное дамбою, давало возможность перестреливаться с появлявшимся на противоположном берегу неприятелем; но успех подобных перестрелок для обеих сторон был сомнителен, хотя у нас и случались весьма незначительные потери от ружейного и артиллерийского огня. Такие же потери были, вероятно, и у турок. Однажды утром один из казаков на месте положил из берданки двух турок, рискнувших слишком близко подойти к реке за водой.
Туртукай стоит на горе, и вообще характер его местности похож на Систовскую. В то время у Туртукая возводились укрепления. Вскоре после возвращения из командировки мне поручено было отвезти пакет к князю Святополк-Мирскому и остаться в его распоряжении. Князя и его дивизию я догнал на последнем переходе к городу Александрии, где я и явился к нему передать пакет. Потребовав меня к себе ранним утром следующего дня, князь вручил мне пакет и при этом сказал:
— Передайте в городе Зимнице командиру Брянского полка[419]. Предупреждаю вас, что, ввиду чрезвычайной важности поручения, именно посылаю вас как ординарца главнокомандующего, и уверен, что пакет передадите точно и быстро в собственные руки командира полка.
Исполнив в точности возложенное на меня поручение и получив в Зимнице от командира Брянского полка расписку, я отправился к своим бывшим однополчанам, лубенским гусарам[420], которые после радушного приема предложили мне посмотреть Дунай, город Систово и все, что казалось тогда особенно интересным и достойным внимания. Я воспользовался этой поездкой для рекогносцировочных целей: набросал в памятной книжке кроки[421] и сделал довольно полное описание берегов Дуная, находившихся там укреплений, города Систова и общего характера местности на более выдающихся пунктах. По окончании этой рекогносцировки, на рассвете, я выехал обратно в город Александрию, где встретил конвойных казаков. Их присутствие в этом городе удивило меня, но лично знавший меня старший урядник объяснил мне суть дела: в Александрии инкогнито находился главнокомандующий; приезд его императорского высочества составляет большую тайну. Слезши с коня у квартиры князя Святополк-Мирского, я вошел с докладом в комнату, где застал главнокомандующего и тут же находившихся — начальника штаба генерала Непокойчицкого, помощника его генерала Левицкого и генералов Радецкого и Драгомирова. Его императорское высочество, поздоровавшись со мной, спросил меня:
— Ты откуда?
— Из Зимницы, — отвечал я.
— Вот и прекрасно! Рассказывай, что ты там видел.
Тогда по своей памятной книжке и по лежащей на столе карте я сделал подробный доклад, которым главнокомандующий остался доволен, и затем спросил меня:
— Ты здесь упоминаешь об острове, а был ли ты на нем? Топкий он или нет?
— На нем я не был, — отвечал я, — но видел там пасущихся лошадей, которые ходят по нем совершенно свободно, не проваливаясь.
— Вот видите, что я прав! — изволил заметить главнокомандующий, милостиво поблагодарил меня за рекогносцировку и назвал молодцом, присовокупив при этом: — За рекогносцировку назначаю тебя в распоряжение генерала Драгомирова, а пока отправляйся в деревню Драчи, никому не говори, что ты меня здесь видел, и дожидайся там.
Простившись с любезным и гостеприимным хозяином, князем Святополк-Мирским, я с радостным чувством, что угодил главнокомандующему, отправился в деревню Драчи, смутно догадываясь, куда и зачем поехал его императорское высочество и почему именно его интересовала моя рекогносцировка. Предстояла переправа, ожидался первый бой, ведение которого вверялось избранному генералу Драгомирову, который своим решительным движением вперед должен был сделать почин целому ряду грозных кровавых событий. И неужели я назначен в его распоряжение? Это была великая для меня честь: в столь громадном государственном деле, в первом бою мне предстояла возможность тоже принести свою посильную долю пользы. Подъезжая к деревне Драчам, я встретил подходящую туда же на ночлег главную квартиру. Этой встрече я очень обрадовался, потому что при главной квартире находились мои вещи, и я мог переменить белье, запастись необходимейшими предметами и отдохнуть до приезда главнокомандующего. На другой день приехал его императорское высочество и перед вечером потребовал к себе в палатку великого князя Николая Николаевича Младшего и меня. Когда мы вошли в палатку, главнокомандующий обратился к нам со следующими словами:
— Я вас назначаю на переправу в распоряжение генерала Драгомирова; будете состоять при нем и исполнять его приказания, вернетесь же обратно, когда он вас откомандирует. Помните, вы никому не должны говорить, зачем и куда вы посланы; и если я узнаю, что тайна предстоящего дела сделается известной по вашей неосторожности, то я тебя, — главнокомандующий обратился к своему сыну и потом указал на меня, — и тебя прикажу расстрелять. В Зимницу вы должны въехать так, чтобы не обратить на себя внимания. — После этого главнокомандующий благословил, обнял и поцеловал сына, а мне милостиво подал руку.
Мы тотчас же с великим князем Николаем Николаевичем Младшим отправились снаряжаться в путь и задолго до рассвета уже следовали к Зимнице. С нами были еще л[ейб]-гв[ардии] Казачьего полка корнет Янов, назначенный состоять при великом князе, да три казака того же полка. Не доезжая верст около десяти до Зимницы, мы решили остановиться и дождаться вечера, чтобы въехать в город впотьмах. Мы сделали привал у сливающегося с Дунаем огромного озера, вдоль берега которого стояли аванпосты от Лубенского гусарского полка. Здесь я встретился с моим старым товарищем Роговцовым, у которого почему-то все лицо было исцарапано и заклеено липким пластырем. Оказалось, что накануне лошадь понесла его в лесу и он об ветви исцарапал себе лицо. С тех пор я его больше не видел. Та же лошадь, как я потом узнал, вскоре после переправы, во время одной из схваток лубенских гусар с черкесами, опять понесла его и врезалась в отступавшую под натиском гусар черкесскую сотню; эта резвая и дурного нрава лошадь настолько и так быстро отделилась от своего эскадрона, что не было никакой возможности выручить любимого всеми корнета Роговцова, который, у всех на глазах, до того был изрублен черкесами, что по окончании дела нельзя было разыскать его останков. Уже совершенно стемнело, когда мы, въехав в Зимницу, без особенного труда нашли дом начальника дивизии. Оказалось, что у него собрались начальники частей, и мы, в ожидании возможности явиться, сели на скамейку возле крыльца. Мы страшно проголодались, так как съестного ничего с собой не взяли; а тут, как нарочно, генеральский денщик из свежего, еще теплого хлеба приготовляет бутерброды. Наконец стало невтерпеж, и я обратился с просьбой к денщику дать нам немного хлеба, но получил категорический ответ, что хлеб, мол, готовится для генерала, и шабаш! Долго еще нам пришлось сидеть на скамейке, нюхая запах свежего хлеба. На этот раз его высочество говорит мне:
— Есть хочется ужасно! Прошу вас, сходите еще раз к денщику и дайте ему за кусок хлеба несколько золотых.
Я опять отправился, рассчитывая верного слугу соблазнить золотом, но моя экспедиция снова не увенчалась успехом, и я получил, несмотря на предложенные червонцы, все тот же роковой ответ, что хлеб, мол, для генерала. После этой новой неудачи пришлось терпеливо ожидать времени представления генералу. Вот, наконец, на лестнице послышались голоса и явственное приказание генерала:
— Проси приезжих.
Мы вошли в комнату и выстроились по старшинству. Генерал, никому не подавая руки, каждого из нас осмотрел с ног до головы и сказал:
— Удивляюсь, зачем его высочество прислал вас ко мне; у меня и своих есть много, управимся и без вас. А впрочем, это — его воля, поэтому будьте при мне.
Генерал поклоном дал нам знак удалиться; мы вышли и опять сели на ту же злосчастную скамейку, а денщик все еще не кончил своей возни с бутербродами, и запах свежеиспеченного хлеба так и стоял в воздухе. Вдруг до нашего слуха долетел сигнальный рожок у турок. Мы подумали, что неприятель заметил приготовления к переправе; но потом оказалось, что это был обеденный сигнал. Вот послышался скрип колес. Это везли понтоны для спуска в рукав Дуная, откуда они должны были пройти в самую реку, взять на себя десант для переправы его на турецкую сторону. Вышел генерал, мы встали и пошли за ним. За генералом тронулись откуда-то вдруг появившиеся войска. Следовали сперва берегом рукава, потом спустились вниз, перешли устланный соломой мостик, еще прошли с версту по сухому иловатому острову и очутились на берегу Дуная. Все время следования соблюдалась полная тишина без всяких разговоров и приказания отдавались шепотом. Впрочем, каждый так хорошо знал свое дело, что и без приказаний, казалось, было бы можно обойтись. Противоположный берег Дуная нам казался черною линией. Ночь была лунная, но иногда набегавшие тучки заволакивали луну, и тогда становилось темно; когда же луна опять выплывала из-за тучек, становилось так светло, что с противоположного берега турецкие часовые, казалось, не могли не заметить стоящих на берегу наших батальонов. Чтобы убедиться, насколько наши батальоны могли быть заметны туркам, я хотел отойти на расстояние, приблизительно равное ширине Дуная, но не успел я сделать около ста шагов, как батальоны мне уже казались черными кустами, тем более что левый фланг действительно примыкал к кустам, где впоследствии был устроен перевязочный пункт. Погода стояла тихая, лишь к утру посвежело. Артиллерия заняла свои места: одна часть ее стала правее сборного пункта, а другая — много левее рощи, в которой был перевязочный пункт, приблизительно против Бардина