На основании сведений, добытых во время прежних рекогносцировок, расположение турецких сил, как оно потом в действительности и оказалось, предполагалось следующее: над угловой и фронтальной батареями, возведенными каждая на четыре орудия, расположен был на горе у Систова лагерь трехтысячного турецкого отряда; вдоль берега реки стояли посты; у устья ручья Текир-Дере находилась занятая пехотной частью караулка и у Бардина, восточнее Систова, — семитысячный турецкий лагерь. Тихо, без всякого шума, подошли понтоны и левыми бортами причалили к берегу. Начальник дивизии перекрестился, сказал: «С Богом» и махнул рукой. Началась переправа. Все было заранее предусмотрено, обдумано и расписано, как по нотам: каждый без суеты пошел на свое место. Люди, снимая фуражки и крестясь, стали садиться на понтоны, головная часть десанта тихо отчалила. С понятной среди подобной обстановки тревогой ожидали мы, что каждое мгновение тайна нашего смелого предприятия будет открыта неприятелем; но наши опасения были напрасны: турки спали непробудно, и первый рейс выгрузился без выстрела. Люди штыками перекололи засевшую в караулку у Текир-Дере пехотную часть, разломали эту постройку и заняли ближайшую возвышенность. Тогда только турецкие часовые догадались открыть огонь по подходящим к берегу понтонам. Поднялась тревога. Наши понтоны обратно причаливали к берегу и с новыми частями десанта опять переправлялись через реку. Систовские батареи открыли огонь, но гранаты, высоко перелетая над нами, падали в позади находящуюся глубокую лужу, со дна которой, безвредно разрываясь, подымали высокие столбы воды.
В это время стало светать, поднялся свежий ветер, взволновавший поверхность реки. Семь понтонов быстрым течением были снесены ниже устья ручья Текир-Дере к вардинскому лагерю, откуда уже поспешал к берегу поднятый тревогой неприятель, и именно к этому месту сносило наши понтоны. Издали казалось, что гребцы совсем перестали работать и не стараются пристать к берегу, а на самом деле они выбивались из сил, чтобы высадиться у Текир-Дере. Быстрое течение несло их на верную гибель: лишь только понтон подплывал к скалистому берегу, занятому турецкими таборами, раздавался ружейный залп, и понтон шел ко дну реки. Пока подходил новый понтон, турки успевали зарядить ружья, и снова раздавались залпы. Таким образом один за другим погибли семь понтонов с двумя орудиями и лошадьми, а с ними целые десятки людей, и роковое место бесплодной гибели бесследно сглаживалось набегающими волнами Дуная. Только несколько человек успели спастись вплавь. Из них я потом видел артиллериста и матроса, который, получив много огнестрельных ран, был вынесен течением на необитаемый остров, где на третий или четвертый день нашли его наши моряки едва живого от потери крови и голода. Вскоре он умер в Зимницком госпитале. С этим героем-страдальцем связано воспоминание об одном из многих высокочеловечных поступков в Бозе почившего великого освободителя Болгарии. Всем участникам последней кампании навсегда незабвенны христолюбивые подвиги царя, когда он появлялся по возможности всюду, где только страдал наш богатырь-солдат, и благодатным взором, отечески протянутой рукой облегчал тяжкие страдания множества раненых. Узнав о безнадежном положении израненного моряка, его величество навестил его в больнице, утешил страдальца своей высокой монаршей милостью и собственной рукой возложил на него знак отличия военного ордена[423]. Насколько помнится, это был первый знак, пожалованный в минувшую войну.
Перестрелка на турецком берегу все усиливалась, но я не мог по направлению огня разобрать, где находились наши, а где — турки. Поэтому я обратился за разъяснением к генералу, который отвечал:
— Сам не знаю, но пора ехать туда.
На поданный понтон вошли генералы Драгомиров и Скобелев, начальник штаба Якубовский[424], капитаны: адъютант великого князя Ласковский[425] и Сухотин, штабс-капитан Котельников[426] и я. При этом генерал Драгомиров обратился к великому князю Николаю Николаевичу Младшему со следующими словами:
— Ваше высочество, поручаю вам дальнейшие наблюдения касательно посадки людей на понтоны и их отправления.
В эту минуту артиллерийский бой был в полном разгаре, наши снаряды осыпали Систовскую батарею, которая держалась стойко и непрерывно посылала к нам ответные чугунные гостинцы. От усиленного и меткого огня систовских батарей место посадки наших войск сделалось весьма опасным; ввиду этого во избежание возможности замешательства в частях, которые впервые попадали в сферу огня, назначение великого князя руководствовать столь важным в данную минуту делом быстрой и непрерывной посадки войск на понтоны было во всех отношениях целесообразно. Присутствие сына августейшего главнокомандующего на таком жарком пункте, как место переправы, сильно ободряло и успокаивало необстрелянных солдат. В этом назначении, между прочим, сказалась военная опытность М. И. Драгомирова, глубоко понимавшего всю великость совершающегося события, равно как и вверенных ему подчиненных. Как оказалось впоследствии, нервное напряжение на месте переправы было так велико, что один из более значительных начальников подвергся душевной болезни. По нашему понтону во время переезда через реку пущено было несколько безвредных пуль, и мы благополучно пристали к берегу, возвышавшемуся глинистым отвесом, на котором стояла уже разрушенная караулка. Как только мы вошли в ущелье ручья Текир-Дере, то сразу очутились в сфере жестокого ружейного огня. Раздавались потрясающие душу ожесточенные возгласы наших и турок, но трудно было что-нибудь видеть, потому что все ущелье покрыто было рощами, садами и виноградниками, равно как и постепенно возвышающиеся над ними сжимающие его горы. Выбежавший вперед генерал [М. Д.] Скобелев быстро ориентировался и, вернувшись, сказал генералу Драгомирову:
— Ну, Михаил Иванович, поздравляю тебя с победою!
— Ты почему знаешь, разве разберешь, что они кричат? — спросил генерал Драгомиров.
— Это ничего, что они кричат вздор; люди первый раз в бою и горячатся, — заметил генерал Скобелев, — но я узнал о победе по лицам солдат.
Тогда генерал Драгомиров отдал мне свое первое приказание.
— Вернитесь на берег, — обратился он ко мне, — соберите людей, которые успели высадиться, и прямо ведите ко мне; это будет наш первый резерв, пока не восстановится общий порядок.
И действительно, по мере того как подходили понтоны, люди небольшими кучками выскакивали на берег, бежали вперед на выручку своим и, натыкаясь в кустах и виноградниках на турок, стремительно бросались в рукопашный бой. Бой шел хорошо, но разрозненно; поэтому генерал хотел иметь в своем исключительном распоряжении хотя незначительную, но нераздробленную часть, вокруг которой мог бы сосредоточиться общий резерв. Во всю прыть побежал я к берегу реки, где застал уже высадившуюся часть, около полуроты, при фельдфебеле, но без офицера. Мое приказание выстроиться было неохотно принято людьми, и они исполнили его довольно медленно. Но при подобной обстановке каждая минута имела громадное значение. Подражая складу речи начальника дивизии, я поспешил объяснить людям всю великую важность полученного от него приказания. Это подействовало: фельдфебель, не дожидаясь прибытия своего офицера, скомандовал:
— Направо, ряды вздвой, шагом марш!
Полурота сделала построение, но все-таки как-то недоверчиво. Я стал на правом фланге, и мы двинулись. Как только втянулись мы в ущелье ручья Текир-Дере, правофланговый, шедший рядом со мной, был ранен, и, чтобы это обстоятельство не произвело дурного впечатления на людей, я скомандовал: «Бегом марш!» Но, пробежав не более 20 шагов, я оглянулся и, к великому огорчению своему, увидел, что люди продолжают идти шагом. От волнения и страшной физической усталости я готов был в изнеможении повалиться на землю. К счастью, наткнулся я на санитаров, несших тяжело раненного. Они объяснили мне, где находится начальник дивизии; следовало идти прямо по ущелью, повернуть влево по углубленной дороге и подняться на гору. Услышав, где находится генерал, мои люди словно преобразились, фельдфебель стал подсчитывать ногу; я просто не узнавал людей, едва поспевая за ними моим усталым и непривычным шагом. По указанию санитаров, я скоро отыскал генералов Драгомирова и Скобелева и всех сопровождающих лиц. Генерал приказал мне перебраться через крутой овраг и рассыпать цепь от края оврага до стоящего на бугре дерева. Овраг представлял из себя почти отвесные откосы. Мы спустились с великим трудом и стали подыматься, цепляясь руками за корни и ветви кустарников.
Выбравшись из оврага, я рассыпал цепь, или, вернее сказать, отдал об этом приказание фельдфебелю, дело же делалось само собой: люди легли и открыли огонь по туркам, которые находились от нас в каких-нибудь 200 или 300 шагах. Я тоже лег и затеял разговор с рядом лежащим унтер-офицером. На вопрос мой, почему люди меня неохотно слушали, когда я прибежал за ними к берегу, он отвечал, что они никогда еще такой формы, как моя гусарская, не видали и приняли было меня за англичанина; поэтому не хотели за мной следовать. Вдруг услышал я сигнал, напоминающий «отступление»; он неприятно удивил меня, но объяснение унтер-офицера меня успокоило. Оказалось, что начальник дивизии заранее объявил вверенным ему частям, что отступления не будет, и если услышат подобный сигнал, то он будет подан или каким-нибудь изменником, или неприятелем, чтобы нас сбить с толку; но так как у нас изменников быть не может, добавил мой сосед, то это, должно быть, забавляется неприятель. Вскоре подошел ротный командир с субалтернами[427] и с остальной частью роты. Я сдал ему командование цепью и, перебравшись опять через крутой овраг, явился к генералу, который стоял на прежнем месте и выравнивал постепенно прибывавших на позицию отдельными кучками людей, по мере того как причаливали понтоны. Сплошной линии не было: наши мелкие отрядцы с переменным счастием дрались с турками, и пока только приведенная мною полурота образовала собою центр позиции, которую еще до моего прибытия выбрал капитан Генерального штаба Мальцев