Взяв под козырек и повернувшись налево кругом, будущий герой Плевны, Ловчи и Шейнова отправился под арест. Генерал Драгомиров начал просить за Скобелева:
— Ваше высочество, простите его хоть ради тех заслуг, которые он оказал на переправе.
Но великий князь оставался и тогда непреклонен, когда генерал Скобелев Старший, отец Михаила Дмитриевича, стал тоже просить:
— Ваше высочество, простите моего Мишку: он уже и так достаточно наказан.
— Эх ты, старый, — отвечал Скобелеву главнокомандующий, — своего Мишку не знаешь, а еще отец! Я твоего Мишку не меньше тебя люблю, но сам посмотри, каков он: на переправу его никто не посылал, он произвольно оставил свой пост и в бой удрал, где, по-видимому, не боялся пуль, а теперь, когда я его послал на рекогносцировку, он не поехал почему-то, вдруг, видишь ли, страшно стало ехать без конвоя. А что он посидит у меня часа три или четыре в палатке — еще невелика беда. Зато знаю вперед, что если я что поручу ему, то он стену лбом расшибет, чтобы исполнить мое приказание. Только этого мне и нужно.
После таких доводов никто уже больше не просил за Скобелева, а последующие события и обстоятельства доказали, как верно и глубоко главнокомандующий понимал нашего славного Скобелева и как умел пользоваться его блистательными дарованиями для пользы и славы России. Впоследствии мне стало известно, что в полученных нами в палатке его высочества конвертах заключалось приказание генералу Радецкому послать на рекогносцировку полковника Николая Левицкого на Горный Студень, а меня к Никополю; что же касается генерала Скобелева, то он лично от главнокомадующего получил приказание ехать к Рущуку. Но так как все это своевременно не было исполнено, то генералу Радецкому сделано замечание, а Скобелева посадили под арест.
Мне приказано было присоединиться к главной квартире, вскоре долженствовавшей переправиться через Дунай, и ночевать в деревне Царевич в трех верстах от переправы. Стоянка в этой деревне нам памятна страшной жарой, какой еще не бывало.
К вечеру мы были обрадованы известием о новом успехе нашего оружия: генерал Гурко занял с бою город Тырново, древнюю столицу Болгарского царства. Переночевав в Царевиче, главная квартира двинулась к Тырнову. Дорога пролегала по обширной волнообразной местности, усеянной курганами; кое-где издали белели деревушки, которые еще более делали похожей эту местность на наши южные губернии — Полтавскую или Херсонскую. Только на третий день мы добрались до Тырнова, в семи верстах от которого дорога втягивается в огромное ущелье, покрытое садами и виноградниками. На половине пути по ущелью, по обеим сторонам дороги, под отвесными скалами приютились старинные монастыри, точно ласточкины гнезда, прилепившиеся к стенам дикого, обнаженного утеса. Туда под древние своды православных храмов и в тихие, убогие кельи уходили от бурь земных и житейской невзгоды смиренные подвижники истой веры Христовой. И вот теперь среди этих мирных убежищ молитвы и труда пронесся раскатистый гул от пушечного грома, возвестившего о конце пятивекового рабства единоверной и единокровной Болгарии. Въезд его императорского высочества в Тырново был настоящим всенародным великим торжеством. Восторги ликования жителей были беспредельны. Все спешили в праздничных одеждах, шумными толпами, навстречу августейшему главнокомандующему; все спешили посмотреть хоть издали и благословить того, кому вверены были доблестные войска великого царя-освободителя. Пройдя город, главная квартира остановилась на крутой возвышенности среди садов и виноградников. Отсюда открывался великолепный вид на весь город, который в некоторых местах, будучи сжат отвесными скалами, как будто сторонился своими маленькими, наподобие птичьих гнезд, домиками от угрожающих глубоких обрывов и, прижимаясь теснее к этим громадным скалам, всползал все выше и выше на их утесистые кручи. Против нас возвышалась гора; огибая подошву этой горы, к югу шла дорога на Дреново, Габрово и Шипку.
Между тем отряд генерала Гурко продолжал двигаться вперед через Хаинкиойский перевал, преодолевая трудные естественные препятствия с помощью коннопионеров[435], набранных и сформированных из чинов передового отряда. Цель движения генерала Гурко заключалась в том, чтобы, пройдя долиной Тунджи или Роз[436] на Казанлык и деревню Шипку, с юга атаковать Шипкинский перевал, занятый семитысячным турецким отрядом. Атака назначена была на 5 июля, и в помощь передовому отряду, для единовременной атаки Шипкинского перевала с северной стороны, были посланы семь рот Орловского полка[437], под командой генерала Дерожинского[438], который, кроме того, должен был присоединить к своей колонне 30-й Донской казачий полк, расположенный в Габрове и наблюдающий оттуда за балканскими проходами. Его императорскому высочеству благоугодно было осчастливить меня новой командировкой: с великим князем Николаем Николаевичем Младшим я был назначен в распоряжение генерала Дерожинского.
После недолгих сборов великий князь, адъютант великого князя главнокомандующего капитан Ласковский, ординарец корнет Янов и я отправились в Габрово. Этот город находится в 50 верстах от Тырнова. На половине пути, в маленьком городке Дреново, мы сделали большой привал, кормили коней и к вечеру прибыли в Габрово, где остановились на обширной поляне, не доезжая до города, рядом с биваком 30[-го] Донского казачьего полка. Сюда же подходили роты Орловского полка. Поместились мы в палатках. Здесь я считаю долгом вспомнить о превосходной рекогносцировке, произведенной разъездами вышеупомянутого казачьего полка, командиром которого был полковник Орлов[439]. Молодцы донцы так лихо произвели свою разведку и так образно и толково сообщили начальству добытые ими сведения, что шипкинские турецкие позиции во всех их характерных топографических подробностях представились отчетливо, как на ладони. Таковы природные неоцененные достоинства наших казаков. После филиппопольского поражения[440] армии Сулеймана-паши этот полк под командою полковника Грекова[441] захватил 40 неприятельских орудий. Утром следующего дня к генералу Дерожинскому болгары привели нескольких турок, которые были пойманы и уличены в совершении разных варварских, зверских преступлений. Их расстреляли. Я не был при исполнении смертной казни, но мне рассказывали очевидцы, что эти изуверы так спокойно и просто подходили к роковому столбу у вырытой могилы, как будто бы делали самое обыкновенное дело. Через день приехал начальник дивизии, князь Святополк-Мирский, и принял общее начальство после донесения генерала Дерожинского о том, что он считает недостаточными силы, находившиеся в его распоряжении, для поставленной ему цели.
5 июля, в день, назначенный для атаки Шипкинского перевала, наш отряд ранним утром прошел через Габрово и втянулся в ущелье, пройдя которым около 4 верст, круто повернул влево и стал подыматься в гору. Дорога, по которой он следовал, только по названию считалась дорогой, до такой степени пересекали ее вдоль и поперек рытвины и уступы от одного до двух аршин глубины и вышины. Двигаться по ней какому бы то ни было обозу было немыслимо, и когда впоследствии потребовалось препроводить орудия, то их перетаскивали на руках. Во время подъема к вершине перевала от страшной жары было много случаев солнечного удара. Наконец, после невероятных усилий голова колонны и начальство взобрались на верхнюю площадку, где и остановились, чтобы дать время подтянуться отставшим. Это место уже находилось в виду турецкого редута, который предполагалось атаковать; поэтому одна рота рассыпалась по гребню занятой нами площадки. Мы начали в бинокли рассматривать неприятельское укрепление, к которому, должно быть, по тревоге сбегались его защитники для встречи столь неожиданно появившихся гостей. Часть турецкого отряда уже двигалась по направлению к занятой нами высоте, против которой по другую сторону глубокого ущелья подымалась возвышенность со склонами, поросшими молодым дубняком. И вдруг с этой возвышенности грянул по нашей колонне залп, который тем более был неожиданным, что до того мгновения на ней ничего не было заметно, и только впоследствии мы убедились, что она была укреплена двумя ярусами прекрасно замаскированных стрелковых окопов. Дорога вдоль гребня занятой нами позиции поворачивала вправо и, огибая по спуску высоту, шла прямо к редуту. Залегшая рота открыла огонь. Около 4 часов дня наша правая обходная колонна взошла на соседнюю командующую возвышенность, под названием «Зеленое древо», и открыла огонь из орудий; но снаряды не долетали по назначению, и, таким образом, она не могла принести ожидаемой пользы.
О нашей левой колонне, которая, как и правая, тоже состояла из двух рот, пока еще ничего не было известно. Перестрелка все продолжалась; но так как выяснилось, что турки оказались гораздо сильнее нашего отряда, то и решено было, по инициативе и под руководством адъютанта его высочества лейб-гвардии Саперного батальона капитана Ласковского, построить батарею и окопы для пехоты, а ночью занять их. Немедленно приступили к работе, и к закату солнца отряд, занимавший позицию, стоял уже в окопах. Вечером получено было известие из левой колонны, что она по вине проводника болгарина — умышленной или нечаянной — вышла лесом прямо в средину турецкого лагеря и вынуждена была отступить с громадным уроном. Эта чувствительная потеря совершенно изменила предположенный план действий: начальник дивизии отдал приказание оставить занятую позицию и спуститься с гор к подошве на габровскую дорогу. После вторично полученного приказания колонна отступила обратно, к подошве северного склона занятой нами возвышенности. 6 июля собирались люди потерпевшей левой колонны.