В вечерних сумерках я и Ласковский заметили орудийный огонь на горе Св. Николая, о чем немедленно и донесли князю Святополк-Мирскому; гула выстрелов не было слышно, и мы только видели, как беспрестанно вырывались из жерла пушек вспыхивавшие красным пламенем и мгновенно потухавшие столбы огненного дыма. Очевидно, производилась атака отрядом генерала Гурко, и, вероятно, дело уже подходило к концу. Об оказании поддержки нечего было и думать, помимо темной ночи, и расстояние до шипкинских турецких позиций было слишком велико, чтобы поспеть вовремя. От Габрова до места расположения нашего центрального отряда, оставшегося после неудачного наступления 5 июля, у перевала было около 8 верст; по своей же собственной инициативе эти две роты двинуться на турок не могли, так как, вследствие топографических особенностей местности, они не могли заметить те огни пушечных выстрелов, которые нам были так хорошо видны из Габрова. Когда окончательно выяснилось, что наш отряд не может поспеть на помощь отряду генерала Гурко, великому князю, Ласковскому, Янову и мне подали коней, и мы поскакали к Шипке, питая обманчивую надежду хотя самим лично принять участие в деле. Но совершенная темнота и уже более не вспыхивавшие огни выстрелов, что было несомненным доказательством прекращения боя, понемногу заставили нас образумиться, и мы повернули коней обратно к Габрову. Вышло, что начальник дивизии был опытнее нас и не хотел напрасно тревожить людей; мы же, зарвавшись далее, легко могли бы сделаться бесцельной жертвой нашего юношески пылкого воинственного задора. Поздно вечером прибыл в Габрово генерал Скобелев 2-й вместе с Минским полком 14-й дивизии[442] и принял начальствование над нашим отрядом, и мы таким образом оказались в его распоряжении.
На следующий день вновь назначалась атака Шипки с северной стороны; но на этот раз Михаил Дмитриевич решил атаковать турок прямо в лоб всеми силами. 7 июля, на рассвете, мы тронулись с габровского бивака к перевалу, где у самого подъема к остававшимся в этом пункте двум ротам присоединились остатки левой и вся правая колонна. Генерал Скобелев вызвал из фронта всех офицеров, познакомился с ними и обратился к ним со следующею речью:
«Его императорскому высочеству главнокомандующему угодно было в первый раз сделать мне честь, доверив командование отдельною частью, для совершения столь серьезного дела, как взятие с боя перевала. А потому вы можете себе представить, как я полезу на эту Шипку! Я буду ее атаковать до последнего человека и даю вам честное слово, если я случайно только один останусь жив, то все-таки буду атаковывать ее».
После этой краткой, но внушительной речи Михаил Дмитриевич, обратившись к нам лично, сказал: «Относительно вас я не получил никакого приказания от главнокомандующего, а потому делайте, как хотите». Мы, конечно, с живейшей радостью решили участвовать в предстоящем деле. Сев на коня, Скобелев стал пропускать мимо себя роты; мы же, хорошо зная дорогу, поехали вперед, весело разговаривая об испытанных тревогах 5 июля и о предстоящей атаке Шипки отрядами генералов Гурко и Скобелева.
Путь к перевалу был уж несколько разработан, погода стояла серенькая, не жаркая, поэтому мы скоро добрались до места, где 5 июля происходило дело. Мы слезли с коней и, поджидая пехоту, стали опять рассматривать в бинокли неприятельские позиции. Каждую минуту мы ожидали залпов с противоположной высоты, которыми нас столь неожиданно приветствовали во время первого дела; но залпов не последовало, даже когда роты уже взобрались на верхнюю площадку перевала. Мы двинулись дальше, рассчитывая, что, вероятно, турки окажут нам первое сопротивление из редута; за нами двинулись роты. С генералом Скобелевым приехал в роли корреспондента доброволец С. В. Верещагин[443], брат знаменитого художника-баталиста[444]. Он тотчас же с перевала отправился пешком с солдатиком Орловского полка к турецкому редуту и опередил нас и всю колонну шагов на восемьсот. Мы, конечно, обратили на это внимание, а Скобелев заметил: «Посмотрите, господа, Верещагин с своим портфелем и одним орловцем хочет взять редут!» Когда мы, подвигаясь вперед, казалось, вошли уже в сферу ружейного огня, Верещагин уже подходил к редуту; но выстрелов все-таки не последовало. Каково же было наше удивление, когда Верещагин, поравнявшись с редутом, вошел в него, снял шапку и закричал «Ура!»
Оказалось, что турки ушли из редута, бросив в нем два орудия. Мы опять остановились, чтобы дать время подоспеть отставшим. Решено было, что турки, ослабленные боем, вероятно, сосредоточились на горе Св. Николая, чтобы упорно защищать ее как ключ всей шипкинской позиции. Роты подтянулись, мы пошли дальше. На пути предстояло занять еще редут, круглую батарею и расположенный за нею лагерь. Подходя к редуту, мы замечали среди белевших палаток лагеря движение одиночных людей. На этот раз Верещагин ехал вместе с нами верхом. Мы все ожидали залпов из редута и батареи, но и из этих укреплений турки тоже бежали, оставив на месте все орудия; кроме того, под круглой батареей мы нашли пороховой погреб с боевыми патронами и запасом пороха. Оставалось занять еще лагерь и казарменную постройку. И тот и другая не были укреплены с северной стороны, но с южной — их защищала батарея. Из лагеря вышли к нам на встречу несколько турок. Они были без оружия и знаками стали нам объяснять, что турки бежали. Понятно, до какой степени мы обрадовались столь неожиданному и легкому успеху, и дружное «ура!» всего отряда пронеслось по занятым без боя позициям и огласило шипкинские высоты. Турки бросили укрепления и лагерь незадолго до нашего прихода. О поспешности их отступления, или, вернее сказать, беспорядочного бегства, свидетельствовали неприбранные офицерские кровати и брошенные на произвол судьбы вся артиллерия и раненые. Раненых сейчас же поместили в казарме, и доктора начали свою работу. В лагере нижние чины нашли много турецких ассигнаций, называемых кайме, они рвали их и пускали по ветру. Отыскали десятка два яиц. Эта находка в данную минуту была драгоценнее всяких турецких кредитных билетов. Найденные яйца тотчас же сварил Верещагин и поделился с нами этим изысканным лакомством.
С вершины горы Св. Николая мы любовались чудесным видом на Долину роз, всю усеянную плантациями этих прекрасных благоуханных цветов, из которых жители долины добывали драгоценное розовое масло. Вдали виден был Казанлык, а прямо внизу, у подошвы горы, приютилась деревня Шипка, близ которой расположился биваком отряд генерала Гурко. Величавая красота природы вполне согласовалась с нашим радостным истинно праздничным настроением, но оно вскоре было нарушено картиной неслыханного зверства. На тех местах, где атаковали стрелки отряда генерала Гурко и где наша левая колонна, наткнувшись 5 июля на превосходные силы противника, должна была отступить после кровопролитного боя, мы нашли обезображенные трупы наших злополучных боевых товарищей. Почти у всех турки обрубили руки или пальцы; на груди и животе многих живьем замученных страдальцев турецкие изуверы вырезывали подобие креста и сдирали кожу. Отрезанные головы принявших мученическую смерть за великое дело освобождения были в стороне сложены в потрясающую душу пирамиду. Среди этой разлагающейся массы кощунственно брошенных останков я узнал голову командира пластунов капитана Баштанного, с которым я был в бою 15 июня, при занятии Систовских высот, во время переправы. Невыносимо тяжело и грустно было смотреть на подобные злодеяния варварства и мусульманского фанатизма, рядом с которыми еще возвышеннее и прекраснее казались исполненные глубокого человеческого чувства и христианского смирения поступки нашего чудо-богатыря солдата по отношению к своему побежденному врагу.
Некоторое время спустя после занятия нашим отрядом горы Св. Николая мы заметили несколько человек, пробиравшихся по тропинке с южной стороны горы. Они шли медленно, крадучись, часто останавливаясь и подозрительно разглядывая. Это были наши из отряда генерала Гурко. Мы им стали подавать голос и махали платками, но они продолжали соблюдать прежнюю осторожность. Зато нужно было посмотреть, какова была их беспредельная радость, когда мы послали к ним навстречу одного из своих солдатиков. И было чему обрадоваться: эти герои, ничего не зная о прибыли нашего отряда и, следовательно, ежеминутно рискуя попасть в руки турок, шли подбирать своих раненых товарищей из стрелков отряда генерала Гурко, которые на самом деле так же точно уже были зверски замучены и обезображены, как и раненые нашей левой колонны. Наткнись эти великодушные храбрецы на турок, их, наверное, постигла бы та же страшная участь, и на верхушке сложенной руками извергов пирамиды появилось бы несколько новых отрезанных голов.
Под руководством адъютанта великого князя капитана Ласковского я и один офицер Орловского полка, фамилию которого, к сожалению, не помню (это был очень дельный и полезный офицер в нашем отряде), отправились осматривать местность с той целью, чтобы на случай внезапного наступления турок приспособить занятые нами укрепления для нашей обороны, возвести, буде понадобятся, новые прикрытия, сделать засеки и волчьи ямы, одним словом, увеличить средства защиты перевала. Я ночевал в турецкой казарменной постройке. На Шипкинских высотах стояла такая холодная ночь, что я, будучи совершенно налегке, в одной только венгерке без плаща, до того продрог, что даже покрылся вытащенной из какого-то хлама грязной рогожей и был наказан за это. Ночью на меня во множестве напали известного рода военно-походные насекомые; но зато мне было теплее, и я заснул как убитый.
7 июля генералы Гурко и Святополк-Мирский вместе объезжали позиции, причем первый обратил внимание английского корреспондента на обезображенные трупы наших убитых и раненых. Корреспондент обещал о совершенных зверствах сообщить через свою газету Англии, этой высококультурной союзнице Турции. Когда всё понемногу успокоилось после боевых тревог предшествующих дней и Орловские роты дружно принялись укреплять гору Св. Николая и прочие важнейшие пункты занятых позиций, вдруг распространился слух, что неприятель из Карлова и Калофера собирается атаковать Шипку. Генерал Скобелев поспешил сделать соответственные распоряжения о занятии траншей. В случае слишком значительного перевеса турецких сил решено было с непрерывным боем отступать от одного укрепления к другому, окончательно сосредоточиться у круглой батареи с пороховым погребом и на этой позиции защищаться до последнего солдата. «Если же и тут последует неудача, — сказал Скобелев, — я сам лично взорву пороховой погреб». Но слухи не оправдались, турки не наступали; по крайней мере, нас никто не беспокоил, хотя болгары продолжали положительно утверждать, что неприятель был где-то довольно близко, но не посмел нас атаковать и ушел обратно в Калофер и Карлово.