[467]. При неимении у нас сильного флота на Черном море, для нас война с Турцией без австрийского союза почти невозможна. Вздумай австрийцы в прошлую войну снять с себя маску своего исконного политического лицемерия и открыто угрожать правому флангу и тылу нашей действующей армии, нам бы предстояла нелегкая задача прежде разбить Австрию и затем уж довершить поражение турок.
Со второй половины августа у нас началась усиленная деятельность: все готовилось к предстоявшему большому сражению; все верили, что Плевна на этот раз непременно будет взята и что взять ее, ввиду всех принятых мер, совершенные пустяки. В этом были все убеждены — от генерала до последнего фургонщика. Войска сосредоточивались; крепостная артиллерия подвигалась, гвардейский корпус поспешно следовал через Румынию к Дунаю. Но третьей Плевне предшествовало сражение под Ловчей, в котором мне не удалось принять личного участия, хотя я туда и был послан главнокомандующим. 21 августа я приехал в город Сельви[468], в штаб отряда светлейшего князя Имеретинского[469]. Генерал Скобелев назначен был начальником авангарда, а полковник Паренсов — начальником штаба отряда, назначенного взять Ловчу. Накануне выступления к Ловче собрали совет из главных начальников, на котором решили (почему именно, теперь не помню) отложить атаку Ловчи на одни сутки. Мне, как ординарцу главнокомандующего, пришлось волей-неволей ехать к его высочеству с донесением о таковом решении совета.
Атака Ловчи имела тесную связь с предполагавшейся третьей атакой Плевны, так как отряд князя Имеретинского после взятия Ловчи должен был угрожать Плевне с южной стороны, что и было им в точности исполнено, после славной победы под Ловчей, где все три оружия действовали образцово. Под Ловчей в полном блеске выказался гений Скобелева. Очевидцы боя мне рассказывали, что он был веден с замечательною последовательностью: усиленным артиллерийским и ружейным огнем выбили неприятеля из передовых позиций; потом пехота, перейдя с боем крытый мост через реку, город и виноградники, брала штыками редут за редутом на главной позиции, и наконец кавалерия довершила поражение турок. Лихая Тутолминовская бригада[470] в ее неполном составе, так как несколько сотен одного полка отсутствовали, ринулась врасплох на отступавшую и ошалевшую пехоту, и около пяти тысяч турок пали под шашечными ударами молодцов линейцев[471]. Эта блистательнейшая кавалерийская атака была довершена в ущелье Кулебякиным[472], командиром сотни Собственного конвоя его величества.
Кстати вспомнить здесь о двух сотнях ингушей, которые в это время, найдя себе лихих соревнователей в лубенских гусарах, отличались с последними на восточном нашем фронте, в отряде наследника цесаревича, даже в конном строю выбивали турецкую пехоту из укреплений и траншей. Эти две сотни ингушей были откомандированы от Тутолминовской бригады вследствие разных бесчинств, совершенных некоторыми из них во время движения по Румынии, за что и были отосланы в Крым; но в половине августа явились от них депутаты с повинною к главнокомандующему. Они просили его высочество простить их и вновь вернуть в действующую армию, так как пребывание их в тылу настолько считалось для них позорным наказанием, что, перенося таковое, им стыдно было вернуться на родину. «А если вы опять напроказите?» — заметил главнокомандующий. Тогда ингуши со свойственным диким сынам Кавказа простодушием отвечали: «Прежде чем дойдет до тебя жалоба на кого-нибудь из нас, мы его зарежем». Его высочество с обычной своей бесконечной добротой милостиво простил ингушей. Они были возвращены из Крыма, в Рущукский отряд, где вполне оправдали отличною службою восстановленное к себе доверие главнокомандующего. Итак, лубенцы и казаки Тутолмина красноречиво доказали, что может сделать кавалерия, умеющая хорошо владеть холодным оружием и вовремя направленная опытным начальником, который вполне понимает ее дух и назначение в бою.
Вспоминая о лубенских гусарах, не могу обойти молчанием выдающиеся по своим значительным результатам действия 3-й бригады 2-й гвардейской кавалерийской дивизии[473]. Уланы его величества с гвардейскими драгунами 28 октября стремительным набегом взяли с боя очень важный в стратегическом отношении город Врацу[474] и, произведя усиленную рекогносцировку под городом Берковацом[475], до 11 декабря, дня выступления к Софии, неусыпной разведочной службой на нашем крайнем правом фланге очистили от неприятеля огромный район от Врацы до сербской границы и от Дуная до Берковаца, в то время как дивизион гродненских гусар среди весьма тяжелой обстановки в Балканских предгорьях почти весь ноябрь месяц и часть декабря удерживал неприятеля на Лютаковских укрепленных позициях. За это время одним из более выдающихся эпизодов был лихой разъезд корнета гродненского полка Васьянова, который 13 декабря, перейдя Балканы, пробрался в тыл неприятельского отряда и там разрушил телеграф. Во время движения генерала Гурко от Софии, в которую раньше всех ворвались усиленные разъезды полков означенной бригады к Филиппополю, эти полки шли в авангарде всего западного отряда; 20 декабря гродненские гусары, поддерживаемые уланами его величества и астраханскими драгунами, выбили неприятеля из города Ихтимана[476], взяли город Банью и захватили несколько транспортов и множество пленных на Татар-Базарджикском шоссе[477]. Желающие ближе ознакомиться с действиями полков 3-й гвардейской кавалерийской бригады могут найти самые точные подробности в книге А. Тальма: «Уланский его величества и Гродненский гусарский полки в кампанию 1877–1878 годов»[478].
Приближались роковые дни третьей Плевны. 25 августа нас, ординарцев, собрали к палатке генерала Левицкого, который прочитал нам диспозицию. Ранним утром следующего дня я был разбужен залпами из крепостных и полевых орудий. Наскоро одевшись, я поспешил к палатке главнокомандующего, где застал своих товарищей, прочих ординарцев. Мы получили приказание отправиться к Плевне, куда выехал и главнокомандующий. С 26 по 30 августа производилось усиленное бомбардирование плевненских редутов. В первый же день некоторые из них были объяты племенем и во многих местах разрушены. Такой успех артиллерии еще более убеждал в полной удаче назначенной на 30 августа атаки. В это время его высочество лично произвел рекогносцировку неприятельских позиций. Турки, заметив наше движение, открыли жестокий артиллерийский огонь по свите главнокомандующего. Одна из гранат, пролетев над его высочеством, упала в каких-нибудь 20 шагах, в самую середину тут же залегшего батальона, но ее падение было для нас так счастливо, что никого не ранило и даже не контузило. Другая граната опять пролетела так близко около генерала Галла, что лошади его и главнокомандующего бросились в сторону. Утром 30 августа мы уже были под Плевной. Наша артиллерия еще более усилила огонь. Казалось, что все редуты уже срыты и снесены с лица земли.
После разговора с его величеством главнокомандующий, подозвав меня, сказал: «Тебя государь требует». Я поспешил к его величеству, изволившему мне приказать следующее: «Погода дурная, я боюсь, что до сумерек не успеют кончить атаку; а потому поезжай к Зотову[479] (командир 4-го корпуса) и скажи, что я приказал начать атаку двумя часами раньше, то есть не в 4 часа, а в 2 часа дня, о чем сообщи и всем старшим начальникам, которых встретишь на пути». Я тотчас же поскакал к генералу Зотову, который в это время должен был находиться у Тученицкого оврага. Миновав артиллерийскую горку, я встретил генерала Крюденера, ожидавшего начала штурма, и передал ему полученное приказание. По мере того как я приближался к Тученицкому оврагу, начавшийся артиллерийский огонь все более усиливался. Сообщив об изменении часа начала штурма генералу Зотову, я поспешил в обратный путь, пролегавший по сильно обстреливаемой местности. Оказалось, что некоторые части 4-го корпуса уже начали преждевременно атаку, которая, следует полагать, имела неблагоприятное влияние на исход всего дела: наши атакующие части не имели возможности единодушно, дружно и одновременно ринуться на неприятельские позиции и под адским ружейным огнем были разбиты по частям.
Во время моего обратного следования от генерала Зотова вся линия наших войск уже производила наступление, лишь у крепостной батареи стоял один батальон с красными околышами, какого полка — не помню. Когда я доложил его величеству об исполнении приказания и обо всем последовавшем, наша преждевременная атака уже была в полном разгаре. Несколько шрапнелей так близко разорвались от места, где стоял государь, что главнокомандующий вынужден был просить его величество отойти несколько назад. В это время прискакал от Гривицкого редута офицер Генерального штаба с известием, что наши потерпели неудачу и что оврагом к возвышенности, на которой находился его величество, наступает турецкая кавалерия. Тогда главнокомандующий, взяв руку под козырек, со следующими словами обратился с государю:
— Ваше величество, прошу вас уехать отсюда: теперь здесь вам не следует оставаться.
Меня же главнокомандующий немедленно послал привести тот батальон, который встретил я на обратном пути от генерала Зотова, и вместе с тем приказал казачьей сотне в рассыпном строе выдвинуться вперед, к стороне наступавшей турецкой кавалерии. Исполненный боевых тревог, достопамятный день сменила ненастная ночь; темнота была непроглядная; шел мелкий дождик; лишь изредка кое-где слышались отдельные выстрелы, последние замирающие отголоски жестокого боя 30 августа.