Мы находились под влиянием тягостных впечатлений от испытанной неудачи. Вдруг прибыл к главнокомандующему флигель-адъютант, полковник Чингис-Хан[480], и доложил, что Гривицкий редут взят нашими войсками. В награду за добрую весть, которая тем более обрадовала его высочество и всю свиту, что была совершенно неожиданна, полковник Чингис-Хан был послан с докладом к государю; мне же приказано отправиться за генералом Зотовым. Долго я блуждал в совершенной темное, с трудом ориентируясь на огоньки и звуки редких выстрелов, и только когда стало чуть брезжиться, наконец отыскал генерала Зотова, которому и передал приказание явиться к главнокомандующему.
Наибольший успех в роковой день третьей Плевны опять-таки выпал на долю войск, действовавших на Зеленых горах под командой генерала Скобелева. Но так как на другой день не оказалось возможности поддержать его свежими резервами на занятых после упорного, кровопролитного боя турецких позициях, то генерал Скобелев вынужден был отступить. Это донельзя удручавшее душу отступление мне удалось видеть с фланга. Все неприятельские укрепленные позиции вокруг Плевны были расположены таким образом, что вся местность между ними, а в случае надобности и самые редуты сильно обстреливались перекрестным огнем. И вот мне весьма отчетливо было видно, как ослабленные накануне большими потерями во время штурма, сильно поредевшие части Скобелевского отряда шаг за шагом с боем отступали с занятых позиций. Донельзя утомленные предшествовавшими неимоверными кровавыми трудами и бессонной ночью, геройские войска Скобелева, без всякой новой поддержки, под жестоким неприятельским огнем, мужественно отступали перед массой все прибывавших свежих турецких резервов. Только слабый редкий огонь наши могли противопоставить непрерывным залпам наседавшей неприятельской пехоты; только исконный страх перед непоколебимой нравственной силой нашего солдата удерживал превосходного численностью врага, и только благодаря этому обстоятельству возможно было отступить остаткам расстрелянных, но не побежденных победителей на Зеленых горах. Постигшая нас 30 августа неудача под Плевной сильно повлияла на нас всех нравственно, в особенности же на августейшего главнокомандующего; его высочество до того серьезно заболел, что его заставили лечь в постель. К сожалению, слишком поздно стало ясно, что нас мало для того, чтобы штурмом взять столь многочисленные и столь сильно взаимно себя обороняющие укрепленные позиции Плевны. Пришлось дожидаться гвардии и гренадер, которые должны были прибыть в первой половине сентября.
Главная квартира расположилась в Боготе[481]. Вскоре его высочество послал меня в Ловчу, с тем чтобы я оттуда проехал по дороге в Балканы на Микре[482] и на Траянов перевал разведать, как далеко от этих пунктов находятся турецкие регулярные войска. Кроме того, мне поручено было проверить слухи, действительно ли турецкие транспорты, кроме Софийского шоссе, следуют еще и проселками на Микре. В Ловче комендант города, генерал Карцев, сообщил мне, что на оба вышеозначенные пункты им уже посланы по одной казачьей сотне, но что донесений оттуда еще не получено. Переночевав в Ловче, я ранним утром поехал в Микре. Погода стояла самая дурная, настоящая осенняя. Дорога шла ущельями, среди Балканских предгорий, поросших густым лесом; она была усеяна множеством тряпок и окровавленными клочками разорванных мундиров и амуниции. Эти следы наглядно свидетельствовали, что после погрома под Ловчей и под потрясающим впечатлением атаки Кавказской бригады генерала Тутолмина объятые паникой турецкие войска бежали именно по этой дороге, на Микре. В последнем пункте нашел я в весьма слабом числе рядов казачью сотню и ее командира, который сообщил мне, что им еще с утра посланы три разъезда; два из них уже вернулись с донесением, что неприятеля нигде не встретили, а третий разъезд еще не прибыл. Так как было слишком поздно для того, чтобы следовать дальше, я не отказался от предложенного мне командиром сотни стакана чая. Но едва только принялись мы за чай, как вошедший урядник доложил о прибытии 3-го разъезда. Мы, разумеется, поспешили разузнать, в чем дело. Оказалось, что из шести посланных казаков вернулись всего двое, и то на крепко измученных конях. Прискакавшие казаки сообщили, что прочие четыре товарища частью перебиты, частью взяты в плен. Разъезд был отрезан двумя турецкими эскадронами; уцелевшие казаки, как ехавшие впереди, успели прорваться и ускакали от преследующего неприятеля. Я тотчас же предложил командиру сотни оседлать коней и поспешить на выручку захваченных казаков. Но пока мы собрались, наступила такая темнота, что, несмотря на надежного проводника, мы попали в топкое болото, откуда только с большим трудом удалось нам выбраться. Таким образом, до рассвета нечего было и думать о выступлении из Микре. Еще днем, когда я подъезжал к Микре, я заметил удобную для небольшого отряда позицию; туда мы и отправились. Казаки побатовали коней, и мы расположились на ночлег со всеми мерами предосторожности; но неприятель нас не потревожил.
На рассвете мы быстро двинулись на разведку неприятеля и выручку захваченных казаков. Каково же было наше радостное удивление, когда, не доходя до Турского-Издвора, мы встретили на дороге всех наших пропавших казаков живых и целехоньких! Только лошади у двоих оказались убитыми. Спешенные казаки, перебираясь от куста к кусту, шли по склону огромной горы и, заметив приближение нашей сотни, спустились на дорогу. Рассказ отрезанных неприятельской конницею четырех казаков настолько занимателен и даже поучителен, как характеристика казачьей тактики и стратегии, что я считаю нелишним привести его в целости. Они рассказывали приблизительно вот что.
В двух верстах, не доходя до Турского-Издвора[483], ведущее к нему ущелье разветвляется на два ущелья — одно из них идет на Тетевень[484], который на огромной горе едва заметен с его укреплениями, а другое ущелье расширяется в долину, поросшую садами, среди которых расположена деревня Турский-Издвор. Из садов этой деревни нас встретили выстрелами башибузуки. Мы обскакали сады и выбили оттуда башибузуков; они заняли было окраину деревни, но мы их прогнали далеко за деревню, а сами, поставив сторожевой пост для наблюдения за неприятелем, стали запрягать буйволов и нагружать каруцы (повозки) всяким добром. Когда обоз из десяти каруц был готов, мы сняли сторожевой пост и направились обратно к Микре; но, дойдя до места, где ущелье расходится на два прохода, мы увидели, что нам загородили дорогу два турецких эскадрона, которые пришли из Тетевеня. Тогда мы, зарубив двух захваченных нами в плен, бросили обоз, взяли пики наперевес и бросились в самую середину турок. Турки расступились перед нами. Но когда мы проскочили, по нам начали стрелять и убили двух лошадей. Тут мы пешие быстро взбежали на гору и залегли за большим камнем. Трое турок слезли было с коней и бросились за нами, но мы уложили их всех из винтовок. Увидев такое дело, прочие турки уже не посмели нас потревожить и только издали махали нам платками и просили, чтобы мы вышли к ним из нашей засады; но мы не шли, а звали их к себе. Тут они погалдели, погалдели по-своему и повернули обратно; мы же ушли в горы.
— А подушки с седла небось бросили, ракалии, на лошадях? — спросил сотенный командир.
— Никак нет, ваше благородие, подушки успели снять, — отвечали казаки.
Дойдя до места встречи казаков с турецкой конницей, я убедился в верности описания ими характера местности и в прочих подробностях их рассказа. Тут же находился во всей неприкосновенности брошенный казаками обоз; буйволы преспокойно паслись на свободе. Вероятно, турки вследствие наступившей темноты не успели увезти с собой обоза и, кроме того, опасались появления наших, более значительных сил, чем ничтожный казачий разъезд. Во всяком случае, их апатическое бездействие было просто непростительно. Итак, казачий разъезд из каких-нибудь нескольких человек, далеко от своей части, среди местности, крайне пересеченной и занятой несравненно сильнейшим неприятелем, хозяйничает, как у себя дома, среди раздолья степей тихого Дона, при чем обнаруживает силу воли, предприимчивость и сметливость, доходящую до безумной дерзости. Пожалуй, скажут — все это было совершено во имя инстинкта наживы. Но если это так, то все-таки возникает серьезный вопрос: каким образом при столь неблагоприятных условиях и с такими ничтожными средствами была достигнута в данном случае известная цель? И невольно придется изумиться природной сметливости казаков, их необычайному глазу, чутью, находчивости, которые в совокупности и составляют их доморощенную тактику и стратегию, внушенную им одним только Господом и отнюдь не вычитанную из немецких философских рассуждений о разведочной службе кавалерии, которые так трудно согласовать с беспредельной удалью русского человека и с вдохновенными порывами его самобытного, практически находчивого ума. Но возвратимся к прерванному изложению фактов.
Наученный опытом, прежде чем идти на Турский-Издвор, я выставил на удобнейшем месте пост, чтобы стеречь ущелье, ведущее к Тетевени. В самом Издворе и на несколько верст далее нигде неприятеля не оказалось. Казаки запрягли буйволов в оставленные турками повозки, и обоз опять отправился к Микре. В это время со сторожевого поста дали знать, что от Тетевени опять появилась неприятельская кавалерия. Не бросая обоза, мы поспешили к перекрестку ущелий и в действительности увидели два турецких эскадрона, которые в двух с чем-то верстах от нас развернули фронт. Мы тоже вытянулись в одну шеренгу, чтобы фальшивою численностью издали обмануть неприятеля, который вскоре после того обратно повернул к Тетевени. Следя за их отступлением, мы убедились, что этот пункт занят был регулярными войсками, с артиллериею, кавалериею и башибузуками. Вернувшись из этой рекогносцировки и оставив в стороне Ловчу, я прямо через Балканы проехал к Траянову перевалу, но нигде на пути неприятеля не встретил; самый же перевал оказался занят турками. В Горном Студне я узнал о прибытии гвардии, расположившейся тут же и по ближайшим окрестностям. В начале октября гвардейские полки выступили за реку Вид, а главная квартира перешла в Богот. Во время боя 12 октября под Горным Дубняком и Телишем