[485] я был при его высочестве главнокомандующем на Медованских высотах. После занятия Телиша, Горного и Дольного Дубняков, сильные редуты которых защищали Орханийское шоссе из Плевны через Балканы в Софию, плевненские позиции оказались окруженными с трех сторон; оставалась свободною только одна северо-западная сторона к Старому Искеру[486]. Генерал Гурко выразил желание двинуться частью гвардии далее по Орханийскому шоссе, чтобы окончательно отрезать Плевну от Забалканской Болгарии, Румелии и всей Турции и вместе с тем подготовить успех дальнейшего наступления нашего через Балканы после падения Плевны. Но прежде, чем предприняв это весьма важное по своим благоприятным последствиям движение к Балканам, следовало весь свободный для турок промежуток на местности за рекой Видом занять новыми войсками. Поэтому с нетерпением ожидали прибытия гренадер, которые долженствовали на означенной местности сменить гвардейские части и таким образом дать им возможность исполнить стратегический план генерала Гурко. От его высочества я получил новое приказание в следующих выражениях:
— С шестью казаками отправишься за реку Вид, к Горному Метрополю[487], и там образуешь наблюдательный пост, в промежутке от гвардейских частей до румынских, с тем, чтобы до прибытия гренадер ты оставался там неотлучно, а в случае вылазки Османа-паши из Плевны ты должен первый дать знать об этом генералу Гурко.
Прибыв на требуемое место, я избрал своим обсервационным пунктом Копаную Могилу[488], где оставался все время до прихода гренадерской части генерала Данилова[489], коему и сдал свой наблюдательный пост, и затем вернулся в главную квартиру. Оставленная мною Копаная Могила находилась в 7 верстах на северо-восток от Дольнаго Дубняка и в 3 верстах к западу от Опанецкого редута, занятого турками и против которого стояли румыны. Через два дня от начала моего пребывания у Копаной Могилы, продолжавшегося около четырех суток, к этому пункту прибыла Донская батарея под прикрытием румынской кавалерии. Батарея обстреливала Опанец, но снаряды, несмотря на подрытие хоботов, не долетали. Не желая напрасно терять много свободного времени, я между прочим занимался у Копаной Могилы высматриванием турецких запасов, находившихся на нагорной части окрестностей Плевны. К этому месту я подъезжал несколько раз с разных сторон и таким образом успел с приблизительной точностью пересчитать скирды хлеба и стога сена, а также и стада пасущегося там же скота. Всех высмотренных мною запасов, по моему расчету, должно было хватить не более как на месяц, для продовольствования Плевненской армии, о чем я и доложил его высочеству. И действительно, как оказалось впоследствии, мне удалось угадать время падения Плевны[490].
Возвратясь из последней рекогносцировки, я продолжал свои очередные дежурства при его высочестве. Наступили холода и морозы. По ночам дежурства были особенно тяжелы; приходилось спать на соломе, в холодной палатке, разбитой в виде сеней при юрте его высочества, в которой тоже было холодно. Наши дежурства разнообразились частыми поездками на Зеленые горы к генералу Скобелеву. Почти не проходило ни одного дежурства без того, чтобы не пришлось побывать у него два раза. Бывало, только успеешь выпить стакан чая в юрте его высочества, как слышится один выстрел, потом другой, а за ним — третий, и пойдут залпы перекатами. Тогда его высочество обращался к дежурному: «Поезжай, узнай, что там делается; не вылазка ли?» Сядешь, бывало, на всегда готового коня и, прискакав на Зеленые горы, разыщешь генерала где-нибудь в траншеях и отрапортуешь ему, что его высочество прислал узнать, в чем дело.
— Ничего особенного, — ответит генерал Скобелев, — турки начали, мы отвечали.
И чтобы лично убедиться в настоящем положении дела, на тот случай, если бы его высочество пожелал узнать подробности, посланный ординарец обходит за генералом траншеи. На самых опасных местах, там, где траншея насыпана только на высоту груди или где случался особенно сильный огонь, Скобелев любил останавливаться и вести разговор о совершенно посторонних предметах, не имевших ничего общего с грозной обстановкой: рассказывал, бывало, о Бухаресте и о том, как хорошо жилось ему там во время последнего отпуска. Едва только начнет светать и на Зеленых горах опять раздаются одиночные выстрелы, а вслед за ними залпы, и опять слышишь голос его высочества: «Дежурный, поезжай узнать, в чем дело». И опять то же самое и тот же ответ генерала Скобелева. Надо заметить, что в то же время на всех остальных позициях было совершенно спокойно, и, кроме одиночных выстрелов из крепостных ружей, в продолжение дня, а тем более ночью ничего не было слышно. Когда же генерала Скобелева назначили начальником резерва, расположенного в Учендоле, поручив ему атаковать Османа-пашу[491] в случае вылазки, а командование на Зеленых горах вверили другому лицу, — беспокойные перестрелки на этих позициях сразу прекратились.
Вскоре мне пришлось отправиться под Елену. Получив телеграмму о деле под Еленой, его высочество передал мне в таких выражениях свое приказание:
— Под Еленой у нас неудача, наши сильно пострадали. Ты экстренно поедешь туда, от моего имени поблагодарить войска, чтобы улучшить их нравственное настроение; кроме того, узнай, отчего кавалерия прозевала и допустила неприятеля врасплох произвести нападение.
Под Еленой пострадали Севский[492] и Брянский полки, боевой славы которых его высочество был очевидцем еще в Севастополе во время Крымской войны[493]. Кроме того, они отличились на Шипке. От Богота до Елены 125 верст. Я выехал с 4 казаками и с корнетом Минквицем, возвращавшимся в свой полк. Почти до Тырнова мы с ним ехали вместе. Эти 125 верст я сделал менее чем в одни сутки на необыкновенно сильном 4-вершковом кабардинце, купленном у командира 2-й сотни Владикавказского казачьего полка, Пшеленского, останавливаясь кормить лошадей в Ловче, Сельви и Тырнове. Вследствие сильной усталости коней все мои спутники от меня отстали, кроме одного лишь казака, да и тот остался позади, не доезжая 15 верст до монастыря Св. Николая, куда я прибыл совершенно один и нашел там князя Святополк-Мирского, к которому подтягивалась бригада 11[-го] корпуса.
В следующий день я отправился на позицию, находившуюся по другую сторону ущелья, верстах в пяти от монастыря. Позиция, сильная сама по себе, по особенному характеру местности, весьма деятельно укреплялась; но людей, ее занимавших, я застал в невозможном виде: многие из них были без шинелей и мундиров, в одном только нижнем белье и сапогах, и кутались в полотнища от палаток. Между тем стояла холодная погода, от которой люди много страдали. Хорошо еще, что Орловская губерния прислала транспорта с теплой одеждой, табаком, чаем и прочими предметами, во многом облегчившими тяжкое положение Орловского, Брянского, Елецкого[494] и Севского полков. В тот же день у князя Святополк-Мирского собрался военный совет решить вопрос: следует ли атаковать турок, когда прибудет бригада 11[-го] корпуса, или же оставаться в оборонительном положении, защищая Тырново, а вместе с ними весь тыл Шипкинского и Плевненского отрядов? Я тоже присутствовал на этом совете, и когда он окончился, пожелали узнать мое мнение, как постороннего частного лица. Я отвечал, что, не зная подробностей обстановки и сил неприятеля, сказать что-нибудь положительное весьма трудно, но в общем мое мнение таково, что если можно наверняка одолеть турок, то это непременно следует сделать; если же успех сомнителен, то ввиду положения дел на Шипке и под Плевной и того обстоятельства, что в Тырнове, кроме лазарета, не имеется ни одного солдата, лучше оставаться в оборонительном положении. Вскоре затем получена была телеграмма из главной квартиры с известием о взятии Плевны и пленении всей 40-тысячной армии Осман-паши.
Вследствие этого великого по своим последствиям события произведены были перемены в дислокации войск, и бригада 11[-го] корпуса вернулась обратно на место своей прежней стоянки. Я отправился в Богот. Что же касается до порученного мне разъяснения причин нашей неудачи под Еленой, то генерал Бодиско[495] (командир кавалерийской бригады) показывал мне все донесения, полученные им от орденских драгун[496], которые, еще задолго до катастрофы, до мельчайших подробностей доносили о том, что турки готовятся к наступлению, исправляют дороги, подходит артиллерия и что наконец появились в большом числе башибузуки, предвестники близкого наступления регулярных войск, которых, по сведениям от перебежчиков, сосредоточивается до 15 000. Но к этим донесениям в штабе корпуса отнеслись с полным недоверием. Как образчик ответа на посылаемые донесения орденских драгун генерал Бодиско показывал мне записку, в которой, между прочим, сказано: «Вы таких страстей наговорите про турок, что ночью приключится кошмар». Таким образом, турки успели беспрепятственно сосредоточиться и изготовиться к атаке, которую стремительно произвели на рассвете. Оттеснив драгун, они заняли слабую переднюю линию траншей и бросились на наш лагерь. Тут-то и началась резня. Полураздетые люди, спросонья, едва успев захватить ружье и патроны, бросались в рукопашную свалку. Да и сон нижних чинов в эту злополучную ночь был особенно крепок, так как в одном из полков, насколько лишь позволяли средства, накануне отпраздновали всей бригадой полковой праздник. Под натиском тяжело обрушившейся массы неприятельских сил атакованные части начали отступать. Улицы Елены были загромождены орудиями, патронными ящиками, трупами людей и лошадей. Особенно труден оказался выход из дефиле на равнину, посреди которой пролегала довольно большая возвышенность вроде естественного бруствера. К нему-то и спешили сосредоточиться отступающие части войск, как к сильному опорному пункту. Но турки стали обходить город, намереваясь запереть из него выход и не допустить нас до этой позиции. Тогда командир Орловского полка, полковник Клевезаль