[497], во главе двух рот бросается в штыки на обходящих турок и настолько приостанавливает их наступление, что большинство наших успевают выбраться из дефиле и занять новую позицию.
Таким образом две роты храбрецов спасли весь отряд, но зато почти были уничтожены в неравном отчаянном рукопашном бою с численно превосходным противником. Оставшиеся в живых человек около 60 с их доблестным полковым командиром, сжатые со всех сторон массой неприятельской пехоты, попались в плен. После того как на совете решили турок не атаковать, я выехал обратно с Богот. Явившись с докладом к его высочеству, я отпросился посмотреть поле сражения, где положила оружие армия Османа-паши. Будучи хорошо знаком с местностью плевненских позиций, я поехал для сокращения пути прямиком, но, лишь въехал в линию турецких траншей, убедился, что через них верхом пробираться весьма трудно. Под фронтальными фасами своих траншей и редутов турки устроили значительные подкопы. Там они согревались у разложенных огней и находили отличную защиту от наших выстрелов. Обыкновенно подвергался опасности один лишь часовой, обязанный следить за неприятельскими действиями. В случае нашего наступления часовой предупреждал своих о приближающемся неприятеле, и тогда турки, не высовывая даже голов из-за гребня траншей, открывали свой убийственный огонь. Но лишь только прекращалась атака, турки опять прятались в свои норы, где находились в совершенной безопасности. Плевна после своего падения представляла настоящее царство смерти, заразы и невероятных человеческих страданий. Только при сильных, привычных нервах можно было выносить подобное страшное зрелище. Стоявшие тогда холода еще более увеличивали бедственное положение множества турецких раненых; брошенные на произвол судьбы, они умирали по погребам и разлагались среди своих живых товарищей. Наша администрация выбивалась из сил, чтобы всех накормить, но не было средств и не хватало хлеба для 40-тысячной плененной армии и для 10 тысяч раненых и больных турецких солдат. Осман-паша слишком затянул сдачу Плевны. Где было нам достать ежедневно 50 000 фунтов хлеба и столько же мяса, когда в Плевне все было дочиста съедено, а скудный привоз съестных запасов едва был достаточен для удовлетворения нужд собственных войск? Тот, кому пришлось хоть раз увидеть, как лошади транспорта, надорвавшись от чрезмерной работы, падали и издыхали в глубокой вязкой грязи, едва ли имеет право роптать на администрацию за то, что ему пришлось иногда поголодать. Повторяю, наша администрация сделала все в пределах человеческой возможности для спасения турецких пленных и больных; но они все-таки умирали с голоду и холоду целыми сотнями. Замерзшие трупы несчастных страдальцев складывали в большие пирамиды и предавали земле.
В одном месте, под забором, больной, полуживой турок простирал ко мне руки и жалобно просил «эк-мек!» (хлеба). Я дал ему 25 копеек. Но мне затем самому досадно стало при мысли, что этот бедняк вряд ли может извлечь какую-нибудь пользу из этих денег: в то время в Плевне ни за какие деньги нельзя было достать ломтя хлеба. Осмотрев город и окрестные позиции, я опять побывал у давно знакомой Копаной Могилы. Именно в этой местности произошел бой 28 ноября и разбитая армия Осман-паши положила оружие. Все поле сражения было изборождено гранатами и усеяно множеством лежащих в разных положениях трупов турок. Наших убитых уже прибрали и, положив рядами, приготовили к погребению. На следующий день наши успели очистить эту местность, и на ней его величество смотрел войска. Государь объехал все части и, поздоровавшись с ними, пропустил их церемониальным маршем. Общий характер и порядок смотра был тот же, что и в мирное время в Петербурге или Варшаве на военном Мокотовском поле[498], только вместо щегольской парадной формы на плевненских героях была сильно истрепавшаяся одежда; но зато какие лица, какое всеобщее восторженное настроение, каким потрясающим богатырским «ура!» отвечали войска на милостивое приветствие отца-государя, и, наконец, сколько Георгиевских крестов. Особенно много было георгиевских кавалеров в Казанском драгунском полку[499], который усердно поработал еще во время первого летнего перехода за Балканы.
Разделавшись с причинившей нам столько хлопот Плевной, наши войска перешли в решительное и весьма быстрое наступление. Еще задолго до разгрома армии Осман-паши Западный отряд генерала Гурко, втянувшийся в Балканские предгорья, настойчиво подготовлял успех достопамятного зимнего перехода Балкан. 20 декабря гвардейский корпус и прочие части западного отряда через Араб-Конакский перевал с боем двинулись к Софии и отбросили армию Сулеймана-паши к Татар-Базарджику и Филиппополю. Через трудный Траянов перевал спустился в Южную Болгарию отряд генерала Карцева. Наконец, 27 и 28 декабря, общими усилиями войск генералов Радецкого, Святополк-Мирского и Скобелева, атаковавших Шипкинскую армию Весель-паши, блистательно устранена была последняя грозная преграда на нашем пути в Румелию, и опять 40 000 турок положили оружие. В начале Шейновского боя при рекогносцировке Скобелевым местности, по которой приходилось вести атаку на турецкие редуты, бывшие с ним, теперь уже генералы, Куропаткин[500] и Ласковский, были почти одновременно ранены в одно и то же место, ниже ключицы. Но это и мне помешало с успехом окончить порученное им дело. Точно хлынувшие через запруду волны разлившейся реки, устремились наши войска к Адрианополю, к которому быстро двинулся Скобелевский отряд, имея в авангарде кавалерийскую дивизию под командой генерала Струкова. Последний со свойственной ему энергией и пылкой предприимчивостью совершает свое стремительное и весьма важное по результатам движение на Тырново-Сейменли и Адрианополь. Захват кавалерией генерала Струкова железнодорожного узла Тырново-Сейменли окончательно решает участь армии Сулеймана-паши. Преследуемый по пятам войсками генерала Гурко, Сулейман-паша во что бы то ни стало стремился занять сильно укрепленный Адрианополь. Ввиду этого из Филиппополя он телеграфировал в Тырново-Сейменли о немедленной присылке всех имевшихся вагонов и платформ для экстренной перевозки его войск к Адрианополю; но телеграмма была перехвачена генералом Струковым, который и уведомил Сулеймана, что Тырново-Сейменли уже в наших руках.
Таким образом Сулейман увидал себя отрезанным от Адрианополя, а лихим ночным боем под Филиппополем лейб-гвардии Литовского полка вынужден был с громадным уроном отступить в Родопские горы[501]. Казачий № 30 полк Грекова довершил неудачу Сулеймана, отняв у него последних лошадей. В Адрианополе его высочество отправился через Шипку и в Казанлыке встречал Новый, 1878 г. Обозы застряли на Шипкинском перевале, так что главная квартира налегке поспевала за передовыми отрядами Скобелева. Турецкие уполномоченные встретили главнокомандующего в Казанлыке, где и начали переговоры о мире; но так как они на требования его высочества не соглашались, то мы и дошли с ними до Адрианополя, а войска выдвинуты были вперед к Константинополю и заняли линию Чаталджи[502]. После подписания прелиминарных условий мира его высочество, ввиду своего расстроенного здоровья, просил султана выбрать для себя главную квартиру на берегу Мраморного моря, и так как назначенная комиссия в районе завоеванной нами местности не нашла удобного пункта для местожительства главнокомандующего, то султан предложил занять Сан-Стефано. По получении пригласительной телеграммы султана был составлен экстренный поезд, нас разбудили ночью, поставили в вагоны верховых коней и сотню гвардейских казаков, и только с этим ничтожным конвоем его высочество отправился в Сан-Стефано. У Чаталджи главнокомандующий произвел смотр войскам, находившимся под командой генерала Скобелева, которые в данную минуту составляли очень внушительную силу под рукой главнокомандующего. Когда после смотра его высочество опять сел в вагон, чтобы продолжать путь в Сан-Стефано, поезд был остановлен новым распоряжением из Константинополя. Так мы простояли на месте очень долго, почти до вечера, пока велись по телеграфу переговоры с Константинополем. Наконец долготерпение его высочества было исчерпано. Исполненный справедливого негодования на неблаговидные выходки константинопольских хитроумных политиканов, его высочество, как мне было передано достоверными лицами, приказал отправить в Константинополь следующего рода телеграмму: «Всему свету известно, что русский главнокомандующий приехал сюда для того, чтобы далее следовать в Сан-Стефано; поэтому, если его не пропустят гостем, то он войдет победителем, приказав собранным под ружье войскам немедленно штурмовать турецкие позиции». И действительно, стоявшие близ железнодорожной станции войска отряда генерала Скобелева были в полной готовности ринуться на Константинополь, по первому мановению своего горячо любимого августейшего вождя.
Вскоре после этого ультиматума была получена ответная телеграмма благоприятного содержания. Наш поезд тронулся вперед, а вслед за ним Скобелевский отряд. Таким образом, благодаря только решительности и непоколебимой силе воли его высочества, в эту критическую минуту спасены были честь и достоинство нашей армии, а следовательно, и всей русской державы, и Скобелевскому отряду удалось занять без капли крови целый ряд сильно укрепленных позиций, защищавших Константинополь на всем протяжении от Черного до Мраморного моря. В Сан-Стефано, составляющее как бы предместье Константинополя, его высочество приехал ночью и был восторженно встречен христианским населением этого городка, с иконами, хоругвями и факелами. Главнокомандующий проследовал пешком в отведенное помещение; мы же, ординарцы и прочие лица свиты, разместились где попало и заснули богатырским сном, ничуть не придавая особенно важного значения тому обстоятельству, что мы расположились на ночлег, как дома, с одной лишь гвардейской казачьей сотней среди расположения турецких войск, которые только утром следующего дня отошли дальше к Константинополю, уступив свои позиции впереди Сан-Стефано нашим войскам.