Иди к народу, мой Пророк!
Вещай, труби слова Еговы
Срывай с лукавых душ покровы
И громко обличай порок,
Иди к народу, мой Пророк!
…………………………
А ваши сильные и князи,
Пируя сладкие пиры,
Вошли с грабителями в связи
И губят правду за дары.
Где правота, где суд народу?
Где вы, творящие добро?
В вино мешаете вы воду,
Поддел и ложь — в свое сребро!
Вы слепы, иудейски грады,
Я поднял реки из брегов
И насылал к вам трус и глады,
И двигал бури вместо слов.
А вы, как камни, не смягчались,
И Бог ваш, стиснув гром, терпел;
Но лета благости скончались!
Раннее творчество Федора Глинки столь насыщено профетическими мотивами, что его можно было бы отнести к поэзии религиозной, если бы не гражданский пафос яростной борьбы за правое дело, который противоречит христианской идее смирения и всепрощения:
Бога дивного рука
Из сонма братий величавых,
От смирных стад меня взяла
И — прямо в битву, в бой кровавый,
И мне в бою стеной была.
И я, помазан от елея,
Кипящим мужеством горел,
И в очи страшного злодея
Бесстрашно юноша глядел.
Он пал, как столп. Цвети, отчизна,
Израиль мой, с твоих сынов
Сняты позор, а укоризна:
Не знай ни плена, ни оков!
В преддверии решающей схватки с деспотией — каковой мнили декабристы свое революционное выступление — решающее значение приобретала идея самопожертвования во имя идеала. К этой идее обращался и Рылеев в своих «думах», но только Глинка сумел придать афористичную емкость образу, прибегнув к библейской символике. После поражения восстания декабристов те же образы древних пророков служили поэту надеждой и опорой, примером стойкости и долготерпения. От имени пророка взывает он к Богу — не к всепрощающему Христу, но к грозному Вседержителю, Саваофу Ветхого Завета:
Мы ждем и не дождемся сроков
Сей бедственной с нечестьем при:
Твоих зарезали пророков, твои разбили алтари!..
Проснись, Бог сил, заговори!
Конечно, в час скорби и отчаяния поэт обращается и к Псалмам, испокон веков служившим утешением страждущим, всем взывающим к божественному правосудию: «Забыл ты нас, забыл нас, Боже // Враги пируют праздник свой…» («Из псалма 43-го»). И все же магистральная линия поэзии Глинки двадцатых годов определяется библейскими книгами пророков. К ним прямо или опосредовано восходят лучшие образы его стихов, глубоко трогавшие современников:
Фёдор Глинка
Растут и высятся пороки,
Везде страстей победный клич.
Куда ж девались вы, пророки!
Где ваш огнепалящий бич?!.
Мы говорим, но нам не внемлют,
Лелеяся в своих мечтах:,
Над пропастью бездонной дремлют,
Иль буйно пляшут на гробах!!.
После поражения восстания, когда все надежды на скорую победу правого дела были развеяны, а лучшие люди России казнены или отправлены на каторгу, те же образы, те же строки библейских пророчеств оставались для них источником стойкости и мужества. в час испытаний, источником веры в конечное торжество добра:
И в высшем читано суде:
Беда пройдет вослед беде…
Но бури бедствий тех суровы,
Сорвут с вас старые оковы:
Зерно добудет молотьба,
И стихнет древних сил борьба:
И тем, которые готовы,
Готова новая судьба!..
«Язык пророков» стал как бы кодом декабристской поэзии, который объединяет сердца соратников и единомышленников единым чувством, рождающим, вероятно, ту же гамму эмоций, что полковой марш у однополчан. Вот почему так естественно выливается в те же знакомые риторические формы и образы ответ Одоевского на пушкинское послание «В Сибирь»:
Наш скорбный труд не пропадет:
Из искры возгорится пламя,
И просвещенный наш народ
Сберется под святое знамя.
Мечи скуем мы из цепей
И пламя вновь зажжем свободы,
Она нагрянет на царей —
И радостно вздохнут народы!
5. Божественный глагол
И сказал Иеремия всем князьям и всему народу: «Господь послал меня пророчествовать против дома сего и против города сего…»
И все же профетическое самосознание в своем законченном виде, очевидно, как и почти все, что есть в русской литературе, находит наиболее самобытное воплощение в поэзии Пушкина. В эссе «Дух и слово Пушкина» Петр Струве отнюдь не метафорически отмечает «сожительство этой души с совершенно иной стихией, с Духом, подымавшимся на такую высь, на которой этому духу было доступно подлинное ясновидение и Боговидение, и он в ясной тишине и тихой ясности, художественно преображая этот мир, касался миров иных и приближался к Божеству» (‹166>, т. 2, с. 467).
Стихотворение Пушкина «Пророк» словно подводит итог ранним творческим поискам поэта, переходившего от вольнолюбивых гражданственных воззваний к возвышенной любовной лирике, от романтических поэм южного цикла к сложной драматургии Бориса Годунова, от «маленьких трагедий» к «энциклопедии русской жизни» — «Евгению Онегину». Не только для самого Пушкина, но и для всех поэтов России, пришедших вслед за ним, «Пророк» стал той единой меркой самоидентификации, которую следовало прикладывать к своему творчеству во всех обстоятельствах, определением высокого призвания и боговдохновенности барда:
Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился,
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился;
Перстами легкими, как сон,
Моих зениц коснулся он:
Отверзлись вещие зенницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он,
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный, и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».
Стихотворение, написанное от первого лица, является, конечно, стилизацией, навеянной библейскими книгами пророков. Пушкин обожал стилизации и был непревзойденным мастером в этом жанре. Достаточно вспомнить его «Подражания Корану» (плод знакомства со священной книгой ислама) или «Песни западных славян» (плод знакомства со стилизованной мистификацией Мериме). Высказывались предположения, что пушкинский «Пророк» навеян не столько Библией, сколько Кораном. Действительно, в «Подражаниях Корану» (1924) присутствует тема пророческого призвания, представленная переосмысленной сурой XCIII Корана:
Не я ль в день жажды напоил
Тебя пустынными водами?
Не я ль язык твой одарил
Могучей властью над умами?
Мужайся ж, презирай обман,
Стезею правды бодро следуй,
Люби сирот, и мой Коран
Дрожащей твари проповедуй.
Однако в «Подражаниях Корану» поэт, бесспорно, всего лишь играет с формой, любуясь чеканным звучанием эффектно оформленных строк и прилагая патетический образ пророка к экзотическому Мухаммеду. В «Пророке» же он выступает не в роли имитатора, а в роли Преемника традиции, ощущающего духовное родство с вдохновенными витиями библейской древности.
Поэтика «Пророка» представляет собой контаминацию нескольких эпизодов и фрагментарных метафорических образов из книг пророков, но идея ее навеяна, несомненно, прежде всего Книгой пророка Исайи (т. н. Протоисайи, поскольку в действительности под именем Исайи в Библии выступают как минимум три пророка). Конкретно речь идет об эпизоде Откровения Господня из гл.6 Книги Исайи:
«И сказал я: горе мне! погиб я! ибо я человек с нечистыми устами, и живу среди народа также с нечистыми устами, — и глаза мои видели Царя, Господа Саваофа. Тогда прилетел ко мне один из серафимов, и в руке у него горящий уголь, который он взял клещами с жертвенника, И коснулся уст моих и сказал: вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твое удалено от тебя, и грех твой очищен. И услышал я голос Господа, говорящего: кого Мне послать? и кто пойдет для Нас? <…> И сказал Он: пойди и скажи этому народу: слухом услышите, и не уразумеете; и очами смотреть будете, и не увидите…»
Там же, в главе 35 Книги Исайи с особой силой звучат мессианские мотивы:
«<…> Он придет и спасет вас. Тогда откроются глаза слепых, и уши глухих отверзнутся. Тогда хромой вскочит, как олень, и язык немого будет петь; ибо пробьются вόды в пустыне и в степи потоки <…>»
Однако мысль о предопределенной свыше и уготованной заранее просветительской миссии содержится почти у всех канонических пророков:
«И было ко мне слово Яхве: прежде нежели, Я образовал тебя во чреве, Я познал тебя, и прежде нежели ты вышел из утробы, Я освятил тебя: пророком для народов поставил тебя… И простер Яхве руку свою, и коснулся уст моих, и сказал мне Яхве: вот, Я вложил слова Мои в уста твои» (Иеремия, 1:4–5, 9).