Русское мессианство. Профетические, мессианские, эсхатологические мотивы в русской поэзии и общественной мысли — страница 60 из 72

бников потерпел фиаско, но некоторые его конкретные предсказания, навеянные свершающимися глобальными переменами и основанные на логике «научной фантастики», воплотились в жизнь — будь то архитектура городов будущего, радио или телевидение.

В своих статьях и очерках времен революции и Гражданской войны Хлебников сохраняет рациональность мысли и связность изложения, но многие стихи его превращаются в экстатические откровения на грани безумия, игнорирующие законы языка, логики и природы. Так, должно быть, вещали греческие аэды и скандинавские скальды во славу своих богов, так записывал Нострадамус открывшиеся ему страницы будущего. Да и некоторые эссе («Словотворчество», «Утверждение азбуки», «Математическое понимание истории: гамма будетлянина» и др.), при всем богатстве эрудиции их автора, жонглирующего нумерологическими феноменами, математическими законами и историческими фактами, обнаруживают абсолютно клинический склад ума и представляют, видимо, больший интерес для психоаналитика, чем для литературоведа. Последнее обстоятельство, впрочем, нисколько не умаляет таланта поэта и даже наоборот — свидетельствует о его вящей неординарности. Что касается нумерологии, то существуют особые виды психического расстройства, своего рода мании, которые выражаются именно в страсти к составлению или расшифровке всевозможных магических таблиц. Ведь нумерология и есть магия цифр, так что люди, имеющие предрасположенность к сфере паранормального и сверхестественного, испокон веков отдавали дань этой заманчивой стихии.

Нумерология, которой Хлебников увлекся с 1905 г., в дальнейшем привела его к созданию «Досок судьбы». Беспрецедентная попытка проникнуть при помощи математики в законы бытия и через прошлое овладеть будущим — затея, до которой не додумались ни реальный Парацельс, ни легендарный доктор Фаустус, по духу вполне сопоставимая с поисками философского камня. Профетическая устремленность поэта, при всей странности его методов, порой приносила удивительные плоды. Так, в брошюре «Учитель и ученик», вышедшей в 1912 г., он предсказал падение империи и крушение государства, причем с завидной точностью указал 1917 г. Он также предугадал ряд технических достижений двадцатого века вплоть до облика современного мегаполиса. Этот факт отмечен исследователями, но надо добавить, что Хлебников предсказал также великое множество событий, которые никогда места не имели или же свершались с точностью до наоборот. К этой категории относятся почти все его социальные фантазии, запечатленные в одухотворенных революционных поэмах, что, вероятно, и дало повод В. Ходасевичу называть Председателя Земного Шара не иначе как «полоумным Хлебниковым».

Игра перерастает для Хлебникова в реальность, реальность становится игрой. Прошлое, настоящее и будущее кружатся в безумном хронотопическом хороводе. Марс и Земля меняются местами. Люди теряют свою конкретную привязку к месту и времени, повисают в вакууме. Искусственный волшебный мир, придуманный Хлебниковым, великолепен в своей ирреальности, но он слабо соотносится с российской действительностью того страшного времени, с войной, мором и гладом, так что предстает в определенном измерении издевкой блаженного гения над измученными соплеменниками:

Свобода приходит нагая,

Бросая на сердце цветы.

И мы, с нею в ногу шагая,

Беседуем с небом на «ты».

Мы, воины, строго ударим

Рукой по суровым щитам:

Да будет народ государем,

Всегда, навсегда, здесь и там

(«Война в мышеловке», 1915–1922)

Наболее патетический гимн революционному пожару, поэма Хлебникова «Ладомир» выдержана в бравурно-мажорной тональности

Хватай за ус созвездье Водолея,

Бей по плечу созвездье Псов!

И пусть пространство Лобачевского

летит с знамен ночного Невского.

Это шествуют творяне,

Заменивши Д на Т, Ладомира соборяне

С Трудомиром на шесте…

(«Ладомир», 1921)

Вся поэма, построенная в типичном для Хлебникова стиле фрагментарного коллажа, представляет собой безумную, невнятную карнавальную фантасмагорию из настоящего, в котором вершится классовая борьба, и будущего, в котором перемешаны страны, народы, боги, эпохи, художники, поэты, крестьяне, рабочие и солдаты. Не касаясь художественных особенностей поэмы и прочих революционных по духу чрезвычайно многочисленных сочинений Хлебникова, можно лишь заключить, что его видение будущего напоминает бесконечный калейдоскоп разрозненных видеоклипов на тему «Рабство — Свобода — Обновление мира». Как справедливо отмечает М. Поляков, «важнейшей чертой поэтического миросозерцания Хлебникова стала утопичность» (‹77>, 11). Его историософия — это универсальная историософия далекого прошлого, где листы из учебника истории тщательно перетасованы, и неопределенного по времени будущего, в котором космический интернационал воплощает идеал свободного и радостного труда (см. «Город будущего»).

Приемлемые по содержанию для толпы идеи социалистического толка Хлебников чаще всего подает в такой невероятно остраненной форме, что делает их заведомо недоступными для массового (а зачастую и для элитарного) читателя. Поэт революционного хаоса, он даже не пытается внести видимость порядка и стройности смысла в свои произведения — если не считать многочисленных нумерологических опытов, которые тоже являются типичным свидетельством попыток расстроенного сознания обосновать навязчивые, большей частью абсурдные идеи. Феерический поток удивительных, порой гениальных в своей необычайности, блесток поэтического воображения, по сути, ни к кому не адресован, самодостаточен. «Мирооси странник звездный», Хлебников, как ему кажется, напрямую общается с космосом — и космосу же посвящает большинство своих творений. Человек прошлого, настоящего и будущего в этих произведениях — предельно абстрактный образ, сотканный из лоскутов истории, мифологии, географии, экономики и политики.

Однако в некоторых произведениях, отражающих реалии революции и Гражданской войны, Хлебников неожиданно отходит от своего утрированного витийства и спускается с небес поэтической абстракции на грешную землю, охваченную пожаром. Так, его большая поэма «Ночной обыск» (1921), в чем-то перекликающаяся по стилистике не только с «Двенадцатью» Блока (факт, отмеченный многими критиками), но и с «Конармией» Бабеля, представляет собой удивительную взрывчатую смесь революционной романтики с суровой и горькой прозой жизни. Еще более зловеще звучит недавно опубликованная поэма того же периода «Председатель Чеки», в которой кровавая сущность темного народного бунта обнажена с беспощадной откровенностью.

В этих работах, навеянных непосредственными впечатлениями от скитаний по разоренной и поруганной России, поэт невольно поднимается до понимания трагедии народа. Вопреки всем своим изначальным установкам на прославление революции он становится страстным пророком, обличителем убийц и насильников. Как некогда заметил сам Хлебников в «Детях выдры» (1913):

Не в самых явных очертаниях

Рок предстоит для смертных глаз,

Но иногда в своих скитаниях

Он посещает тихий час.

«Мне отмщение, и Аз воздам» —

Все, может быть, и мы услышим.

Мы к гневным молний бороздам

Лишь в бури час умы колышим.

Попытавшись диктовать свои законы «будетлянства» восставшим толпам рабочих и крестьян вопреки всем законам и нормам обыденного сознания, Хлебников заведомо обрекал себя на поражение — но сам поэт, видимо, не в силах был это допустить. От революционной позиции он не отказывается, формулируя свою профетическую миссию вполне определенно:

Я — Разин напротив,

Я — Разин навыворот.

Плыл я на «Курске» судьбе поперек.

Он грабил и жег, а я слова божок…

(«Тиран без Тэ», 1921–1922)

До самой безвременной кончины, последовавшей в июне 1922 г., Хлебников искал свой «философский камень» — универсальный закон управления ходом истории, судьбой «человечества, все точки которого закономерно связаны». Слово «судьба» является ключевым в жизненном кредо Хлебникова — человека, поэта и конкистадора будущего. Стремлением понять связь судеб, «поэтику» исторического процесса пронизаны все его основные произведения последних лет творчества, к которым, очевидно, более всего подходит определение «алхимия слова». Мистическая вера в силу слова, в музыку стиха у Хлебникова превращает многие его строки в не поддающиеся истолкованию мантры. Слово само ведет поэта в неведомое. Слова выстраиваются в ряды заклинаний и пророчеств, будорожат сознание, вызывают колебания космоса:

Мы дышим ветром на вас,

Свищем и дышем.

Сугробы народов метем,

Волнуем, волны наводим и рябь,

И мерную зыбь для глади столетий.

Войны даем вам

И гибель царств

Мы, дикие звуки,

Мы, дикие кони.

Приручите нас:

Мы понесем вас

В другие миры,

Верные дикому

Всаднику

Звука.

Лавиной беги, человечество, звуков табун

оседлав.

Конницу звука взнуздай!

(«Зангези», 1920–1921)

При всей своей устремленности к иным мирам Хлебников остается, пожалуй, наиболее атеистичным поэтом из всей плеяды мастеров Серебряного века. Для него не существует иного божества, кроме Поэзии, которой он поклоняется с неизменным фанатизмом и во имя которой приносит бесчисленные жертвы. Революция, в его представлении, есть чистое воплощение поэзии и вековой мечты человечества о свободе. Жестокость революции, ее кровавая проза — всего лишь издержки великого процесса обновления жизни, грандиозного переустройства человечества, готовящегося вступить в радостную эру вселенского коммунизма: