иных порядков понимать не умели. Надо было много усилий и стараний, чтобы их переделать, не разрушив на первых же порах всего аппарата. Но ещё большая трудность была в том, что весь народ, само интеллигентное общество было воспитано на том же самодержавии и, хотя с ним боролось, усвоило главные его недостатки. У него тоже не было уважения к закону и праву; свою победу над старым порядком оно поняло так, что оно само стало теперь так же выше закона, как раньше было самодержавие; беспрекословно подчиняясь раньше „воле“ монарха, оно думало теперь, что непосредственной „воле народа“ ничто не может противиться».
В качестве примера «самодержавия слева» Маклаков ярко изображает политическую тактику собственной партии, получившей большинство в I Думе. Вместо того, чтобы заняться конструктивной законодательной деятельностью, она попыталась полностью захватить власть в свои руки и установить в России парламентскую демократию с правительством, ответственным перед народными избранниками. Ту же тактику кадеты продолжили и во II Думе. Современный исследователь так характеризует политическую культуру этой формально главной российской либеральной партии, ЦК которой в значительной степени состоял из юристов: кадеты «не испытывали никакого пиетета по отношению к действующему законодательству. В этом смысле кадеты были даже ближе [чем к октябристам] к своим непримиримым противникам — правым консерваторам. И те, и другие утверждали, что правосознание народа неизмеримо важнее всех существующих правовых норм»[644].
Что же говорить о партиях левее кадетов — они не только были сторонниками демократической республики, но и выступали за радикальную социальную перестройку по рецептам различных социалистических учений. Правые — Союз русского народа, Союз им. Михаила Архангела и т. д. — ратовали за возвращение к неограниченному самодержавию. Таким образом, новый конституционный строй поддерживала очень небольшая часть российского политикума — прежде всего октябристы и националисты, на союзе с которыми Столыпину удалось выстроить плодотворное сотрудничество правительства с III Думой. Впрочем, и сама Дума, как и обновлённый Госсовет, была ещё очень неустойчивым институтом: «…Дума постоянно страдала от отсутствия всякой дисциплины — на пленарных заседаниях, в комиссиях, на собраниях фракции. Последние не могли контролировать своих сочленов, и им небезосновательно предрекали раскол уже с момента их основания. Одновременно с фракциями возникали и иного рода депутатские объединения: землячества, группы крестьян, священников, земцев, деятелей городского самоуправления, представителей национальных и конфессиональных групп. Правительству приходилось договариваться и с ними, впрочем, столь же мало контролирующими народных избранников, как и фракции. Ещё в большей степени это было характерно для Государственного совета, группы которого объединяли лиц с очень непохожими взглядами, с разным жизненным опытом и социальным положением»[645].
Создаётся впечатление, что в эпоху «думской монархии» преобладало скорее разложение (далеко не полное) старого порядка, а не созидание нового. Это не значит, что у нового порядка не было шансов на победу, но очевидно, что его первые ростки были чрезвычайно слабыми, а реальная социальная поддержка — крайне узкой, лишь часть (и вряд ли большая) образованного класса. Крестьянство, с одной стороны, не оправдало надежд самодержца и голосовало за оппозицию — кадетов и левее (впрочем, за левых голосовала даже дворцовая прислуга), с другой же — оказалось равнодушным к проблеме политической свободы, Дума ему была нужна как трибуна для провозглашения лозунгов «чёрного передела». Столыпинский сельский «средний класс», только-только начавший формироваться, был невелик (около 10 % крестьянской массы) и не обрёл ещё политического лица. Характеризуя свою паству, епископ Екатеринославский Агапит (Вишневский) особо отмечает «молодое поколение, невоспитанное, необузданное, беспринципное, которого коснулся современный тлетворный дух отрицания и сомнения, дух гордыни и неповиновения. Под влиянием новых идей, усердно распространяемых и левою прессою, и брошюрами, и ораторами революционного направления, а в особенности под влиянием порнографической лубочной литературы, современная молодёжь исповедует только „культ плоти“ и делается совершенно индифферентной к религии вообще. Более того, делается кощунственно-неверующей, дерзкой и нахальной. Не хочет верить ничему святому, духовному, вечному, считая всё это „выдумкою попов“ и правительства ради корыстных целей и порабощения простого тёмного народа… Не признают и родителей своих, и вообще авторитета старших. Пьянствуют, развратничают, хулиганствуют… Хозяйственным, земледельческим трудом заниматься они не любят. Стараются находить для себя более лёгкий труд и весёлую компанию товарищей. Мечтают о новой революции, от которой ждут для себя „земного рая“, то есть всяческих благ и удовольствий для тела, а главное — ничегонеделания. В обществе они совершенно оттеснили старших и являются первыми крикунами и застрельщиками». Перед нами выросшие мальчики из стихотворения Фёдора Сологуба, процитированного в начале главы! Такие молодцы способны на многое, но это явно не опора политической свободы.
«Думская монархия» держалась на тонкой ниточке диалога умеренно либеральных / умеренно консервативных бюрократов и умеренно либеральных / умеренно консервативных думцев. Смена диалога новым противостоянием правительства и Думы (а после Столыпина дело пошло к тому) имела роковые последствия. В этом конфликте Дума неизбежно провоцировала революционность низов, для которых конституционный строй вовсе не был значимой ценностью. Как пророчески писал в своей знаменитой записке 1914 г. П. Н. Дурново: «За нашей оппозицией нет никого, у неё нет поддержки в народе, не видящем никакой разницы между правительственным чиновником и интеллигентом. Русский простолюдин, крестьянин и рабочий одинаково не ищет политических прав, ему и ненужных, и непонятных. Крестьянин мечтает о даровом наделении его чужою землёю, рабочий — о передаче ему всего капитала и прибылей фабриканта, и дальше этого их вожделения не идут… Законодательные учреждения и лишённые действительного авторитета в глазах народа оппозиционно-интеллигентные партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддаётся даже предвидению».
Несколько позднее, 2 июня 1915 г., французский посол Морис Палеолог зафиксировал в дневнике разговор с крупным промышленником и финансистом А. И. Путиловым, хорошо сформулировавшим причины бессилия образованного класса и катастрофичности грядущей революции: «Дни царской власти сочтены; она погибла, погибла безвозвратно; а царская власть — это основа, на которой построена Россия, единственное, что удерживает её национальную целость… Отныне революция неизбежна; она ждёт только повода, чтобы вспыхнуть. Поводом послужит военная неудача, народный голод, стачка в Петрограде, мятеж в Москве, дворцовый скандал или драма — всё равно, но революция — ещё не худшее зло, угрожающее России. Что такое революция, в точном смысле этого слова?.. Это замена путём насилия одного режима другим. Революция может быть большим благополучием для народа, если, разрушив, она сумеет построить вновь. С этой точки зрения революции во Франции и в Англии кажутся мне скорее благотворными. У нас же революция может быть только разрушительной, потому что образованный класс представляет в стране лишь слабое меньшинство, лишённое организации и политического опыта, не имеющее связи с народом. Вот, по моему мнению, величайшее преступление царизма: он не желал допустить, помимо своей бюрократии, никакого другого очага политической жизни. И он выполнил это так удачно, что в тот день, когда исчезнут чиновники, распадётся целиком само русское государство».
Катастрофа
Авторитет Николая II к 1914 г. был чрезвычайно низок практически во всех сегментах образованного класса, даже среди высшей бюрократии и генералитета. Но рушился он и в умах того самого «простого народа», который государь, несмотря ни на что, продолжал считать своей незыблемой опорой. Война придала этому процессу лавинообразный характер. Тяжёлые поражения 1915 г. вызвали крайне болезненную реакцию и верхов, и низов, причём всё чаще вину за неудачи на фронте людская молва возлагала лично на венценосца, особенно после того, как он возглавил войска. В России были и раньше очень непопулярные монархи — достаточно вспомнить Петра III и Павла I, — но недовольство ими в общем не выходило за рамки дворянства (и отчасти духовенства), теперь же перед нами случай действительно всенародного негодования. Нечто подобное можно обнаружить в эпоху Петра I, но тогда возмущение «царём-Антихристом» сопровождалось и вполне обоснованным страхом перед его железной рукой — Николая Александровича же никто не боялся.
Низовые проявления критики монарха особенно важны, поскольку они, как правило, не исходили из чёткой политической или идеологической оптики, присущей образованному классу. Невозможно просто списать дискредитацию образа царя в народной толще на влияние оппозиционной агитации — даже если роль последней и была велика (что доказать довольно сложно), важно, что «простецы» её легко подхватывали и «переваривали» в духе собственного мировосприятия.
Тотальное разочарование в самодержце имело не столько политический, сколько религиозный смысл. И детально проследить, как оно происходило, практически невозможно из-за недостатка источников. Столетиями Царь-Отец был «земным богом» для миллионов своих подданных, подспудная секуляризация народного сознания постепенно подтачивала эту веру, но фигура слабого государя, проигравшего сначала войну с Японией, а потом не слишком успешно воюющего с Германией, видимо, стала сильнейшим катализатором процесса. Последний незадолго до Февраля ярко описал В. А. Маклаков: «…рушится целое вековое миросозерцание, вера народа в Царя, в правду Его власти, в её идею как Божественного установления… Сейчас это уже не мощная историческая сила, а подточенный мышами, внутри высохший, пустой ствол дуба, который держится только силой инерции до первого страшного толчка. В 1905 г. вопрос шел об упразднении самодерж