авия, но престиж династии всё ещё стоял прочно и довольно высоко. Сейчас рухнуло именно это — престиж, идея, вековое народное миросозерцание, столько же государственное, сколько религиозное». По мнению современных историков, «[в]ся история его [Николая II] царствования может быть представлена как хроника утраты веры в представляемую им форму властного начала»[646].
Богатейший материал для данной темы дают уголовные дела об «оскорблении величества», изученные и проанализированные Б. И. Колоницким. «В известных нам делах по оскорблению членов императорской семьи Николай II предстает прежде всего как „царь-дурак“. „Дурак“ — наиболее часто встречающееся слово в известных нам делах по оскорблению императора в годы войны. Оно употребляется 151 раз (16 % от известного числа оскорблений царя), следующее по „популярности“ слово „кровопийца“ употребляется только 9 раз. Слово „дурак“ используют как некоторые иностранцы и инородцы, считающие „дураками“ „всех русских“, так и русские патриоты разной национальности, с сожалением именующие дураком „нашего царя“. Можно предположить, что слово „дурак“, одно из самых распространённых, простых и универсальных русских ругательств, в первую очередь приходило в голову людям, ругавшим царя под влиянием внезапно полученных известий. Можно было бы предположить, что не все оскорбители царя действительно характеризовали так его умственные способности. Однако показательно, что других членов императорской семьи оскорбляли иначе. Так, великого князя Николая Николаевича именовали „дураком“ довольно редко. Ни один из известных нам оскорбителей Александры Фёдоровны не назвал царицу „дурой“. Наряду со словом „дурак“ при оскорблении императора используются и схожие слова — „губошлёп“, „сумасшедший“»[647].
Николай Александрович в глазах его обличителей из простонародья — слабый царь, не справляющийся со своими прямыми обязанностями, заблаговременно не подготовившийся к войне. Он «предстаёт как плохой, нерачительный и бестолковый „хозяин земли Русской“, в оскорблениях используется постоянно метафора крестьянского хозяйства: если справный мужик загодя готовится к сезонным работам, даже старается предвидеть всякие неожиданности, то император не подумал заранее о подготовке к тяжёлому и неизбежному ратному труду. Он занимался бесполезным, не мужским делом (строил тюрьмы, школы, шкальни, театры, клубы, мосты, церкви), а не наладил производство пушек и снарядов. Он, в отличие от своих предусмотрительных подданных, „не готовил свои сани летом“»[648]. Например, 58-летний крестьянин Харьковской губернии заявил после падения Перемышля: «Министры немцы только водкой торговали, а к войне не готовились. Царь 20 лет процарствовал и за это время напустил полную Россию немцев, которые и управляют нами». 43-летний донской казак высказался ещё более резко: «Нашего ГОСУДАРЯ нужно расстрелять за то, что он не заготовил снарядов. В то время как наши противники готовили снаряды, наш ГОСУДАРЬ гонялся за сусликами».
Подданные Николая II сравнивали его с Вильгельмом II, и совсем не в пользу своего суверена. 39-летняя неграмотная крестьянка сетовала, что у самодержца «нет порядку» и он «не думает своим людям добро»: «Германский царь, когда думает добро своим людям, то построил хорошие орудия, и всего у него хватает, а у наших войск нет ничего: первые полки идут — и у тех плохое и ржавленое оружие. У германского царя построены хорошие крепости, а наш ЦАРЬ крепости понагортал из песку». Один запасной солдат, призванный в армию, сказал, указывая поочерёдно на портреты немецкого и русского монархов: «Вот царь, умная голова, нам нужно на него молиться Богу, а вот этому дураку нужно отсечь голову за то, что он продал Россию».
Нередко императора презрительно называли «бабой», что в крестьянском патриархальном дискурсе для «хозяина» одно из самых тяжких оскорблений. Так, 56-летний крестьянин Пермской губернии заявил в июне 1915 г.: «Наш ГОСУДАРЬ худая баба, не может оправдать Россию, сколько напустил немцев». Другой крестьянин сказал, что «такому царю-бабе служить не хочет». По мнению 44-летнего крестьянина Самарской губернии, «русский ЦАРЬ оказался хуже плохой деревенской бабы: ничего не приготовил, а занимался только тем, что строил мосты да кабаки.
Он баба, даже хуже бабы». О том же говорил и 43-летний крестьянин Тобольской губернии: «У нашего ГОСУДАРЯ управа хуже бабы, чтобы ЕМУ первая пуля в лоб».
Иногда царю инкриминировали немецкое происхождение: «Царь не родной, он из немцев». По Камышинскому уезду Саратовской губернии ходила некая странница, которая объявляла, что Николай II «не есть Государь природный, а отпрыск жидовской крови, узурпировавший будто бы престол у Великого князя Михаила Александровича». Наконец, звучали даже обвинения самодержца в предательстве, в «продаже» армии и страны: «…этот мошенник продал всех наших воинов»; «Россию Николай Александрович… давно уже продал немцам и пропил»; «Государь Император продал Перемышль за тринадцать миллионов рублей, и за это Верховный главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич разжаловал царя в рядовые солдаты»; «Государь бросил свой фронт и бежал». 34-летний крестьянин Вятской губернии был приговорён к трёхнедельному аресту за то, что в августе 1915 г. в разговорах с жителями своей деревни утверждал: «У нас Николка сбежал; у нашей державы есть три подземных хода в Германию и один из дворца — быть может, туда уехал на автомобиле. У нашего государя родство с Вильгельмом. Воюют по согласию, чтобы выбить народ из боязни, чтобы не было восстания против правительства и царя…». В старообрядческой среде самодержца сравнивали с Антихристом.
Звучали пораженческие речи: «…уже лучше бы германец нас завоевал — народу лучше было бы, чем с таким ЦАРЁМ»; «За нашим ЦАРЁМ последняя жизнь. Пусть Германия победит — за тем царём будет лучше жить». Шли разговоры о необходимости смены монарха, так, в июле 1915 г. крестьянин Таврической губернии заявил: «Нужно переменить Хозяина России, вот уже другую войну проигрывает, такая военная держава, а править ею некому». Немало было и пожеланий императору жестокой насильственной смерти. Крестьянин Вятской губернии: «…надо бы нашему ГОСУДАРЮ стрелять в рот, чтобы пуля вышла в ж. у». 40-летний крестьянин Томской губернии: «Во всём виноват ГОСУДАРЬ. Ему нужно голову отрубить, но не острым топором, а тупым, чтобы побольше мучился». Мещанка Могилёвской губернии: «Если бы ОН мне попался, я бы ЕГО, сукина сына, так вот так разорвала».
Но царя хотя бы нередко жалели как «дурачка», супруга же его воспринималась почти исключительно как предательница и шпионка. Так, 68-летний крестьянин Томской губернии заявил в сентябре 1915 г.: «Сама ГОСУДАРЫНЯ ИМПЕРАТРИЦА является главной изменницей. Она отправила золото в Германию, из-за неё и война идёт». В июне мещанин города Шадринска рассказывал, что в комнате царицы «при обыске» нашли телефон, связывавший её с Германией, по которому она уведомляла немцев о расположении и количестве русских войск, следствием чего было занятие неприятелем Либавы. Некая жительница Петрограда сообщала в своём письме в августе того же года: «Один из последних слухов — это то, что у Александры Фёдоровны оказался радиотелеграф, что случайно радиотелеграфная станция Петроградская перехватила Её телеграмму в Германию. Хорошо то, что теперь все поняли, кто и как рушит Россию». Замечательно, однако, что в предательство императрицы верила и немалая часть русской политической и военной элиты. Речь не только о радикальных оппозиционерах вроде П. Н. Милюкова — в Ставке Верховного главнокомандующего в дни приездов Александры Фёдоровны от неё тщательно прятали секретные документы.
Подобный чудовищный образ верховной власти — плод коллективного социального психоза, которым было одержимо русское общество в 1915–1917 гг.: «…слишком многие подданные империи были поражены чем-то вроде агрессивно-депрессивного синдрома — недовольство сочеталось с угнетающим чувством недоумения… Фактически российские граждане подозревали друг друга в „измене“»[649]. Как известно, слухи о предательстве императрицы не нашли никакого документального подтверждения, значительно преувеличенными оказались и представления о всемогуществе Распутина. Но, как уже говорилось выше, случился не просто политический кризис — произошла утрата веры в носителя самодержавной идеи, это и обусловило невероятно высокий уровень иррациональности и мифологизированности общественных реакций. Добавим сюда слабость рационалистической культуры в России даже среди образованного класса, что уж говорить о только-только начавшем выходить из средневековья, грамотном только на треть крестьянстве.
Впрочем, внутреннюю политику императора военного времени тоже трудно назвать разумной. Чего только стоило создание своеобразного военно-гражданского двоевластия, обернувшегося «полным разладом между действиями гражданской власти и распоряжениями Ставки, пользовавшейся, на основании положения о полевом управлении войск, неограниченной властью в пределах местностей, причисленных к театру военных действий… к местностям, подчинённым Ставке, были отнесены не только весьма обширная тыловая полоса армии, но и самая столица империи. Центр управления оказался подчинённым часто сменяющимся второразрядным военноначальникам (лучшие получали назначения на фронте). Эти воеводы, ввиду присвоенных им чрезвычайных полномочий, с места вообразили себя владыками и разговаривали с правительством, как с заносчивым подчинённым, нередко проводя собственную политику в вопросах внутренней охраны, в отношении печати, рабочего вопроса и общественных организаций» (Гурко). Во время отступления 1915 г. по приказу Ставки проводилась настоящая тактика выжженной земли — жители оставляемых русской армией областей насильственно выселялись в глубь России, а их имущество и жилища уничтожались. Сотни тысяч людей, в основном евреи и поляки, составили гигантскую и беспорядочную беженскую массу, голодную и оборванную, вносящую в тыл разрушение и хаос.