[121]. Возможно, по своей личной склонности к произволу Людовик не слишком отличался от Ивана, но социальные, политические, правовые и культурные особенности Франции не давали ему возможности развернуться.
Весьма интересно сравнить, как решался вопрос о передаче власти у Капетингов (Валуа) и Рюриковичей. В 1440 г. будущий Людовик XI, тогда наследник престола (дофин), становится одним из главных вождей феодального восстания против своего отца Карла VII. После подавления восстания Людовик почему-то не только не закован в кандалы, но и получает в управление провинцию Дофине и продолжает конфликтовать с отцом. Затем бежит в Бургундию, где ведёт себя как явный враг короля. У Карла к тому времени уже есть сын от второго брака (тоже Карл), но, странное дело, он не провозглашает его наследником и не лишает Людовика права на престол, хотя при этом панически боится, что тот может его отравить. После кончины Карла VII мятежный дофин без проблем становится новым королём. И тут новая загадка, если смотреть на это дело с московской точки зрения: Людовик не трогает своего младшего, сводного брата, а, напротив, даёт ему в наследственное владение герцогство Беррийское. Результаты этой вроде бы очевидной глупости сказываются уже через четыре года: Карл Беррийский делается одним из лидеров феодальной Лиги общественного блага, объявившей войну королю. Потом братья ещё не раз ссорились и мирились, но умер Карл Беррийский не «в железях».
В правление сына Людовика Карла XVII его дальний родственник (и возможный претендент на престол) герцог Луи Орлеанский возглавил против королевской власти мятеж, потерпел поражение и угодил в темницу, но через три года его освободили. Когда бездетный Карл XVII преставился, Луи стал королём Франции Людовиком XII.
У него никак не рождался наследник, но он в связи с этим не сажал в тюрьму своих племянников, один из которых (вовсе ему не симпатичный) стал потом королём Франциском I. Вообще, за всё время царствования дома Капетингов (в широком смысле слова, с X по XIX в., от Гуго Капета до Луи-Филиппа) мы не знаем ни одного вполне доказанного случая умерщвления близких родственников внутри династии, чем так богата семейная хроника как Рюриковичей, так и Романовых.
Вряд ли французские монархи были более гуманными людьми, чем их московские коллеги, но, очевидно, закон о престолонаследии, который с XIV в. относился к числу основных законов королевства, что-то для них значил, равно как и для французского общества. Трон автоматически передавался старшему сыну монарха, в случае же пресечения правящей фамилии — старшему принцу крови, т. е. представителю той ветви Капетингов, которая ранее других взяла начало от королей. Французские юристы XV в. писали, что во Франции корона наследуется в силу права и потому король не может ею свободно распоряжаться и передавать по своей воле, «король не может лишить наследства своего сына без причины справедливой, священной и разумной, а также и без суда; и необходимо, чтобы всё это было совершено в присутствии представителей трёх сословий королевства, самого короля и 12 пэров; необходимо, чтобы причина лишения сына наследства была им всем известна и перед ними или их депутатами изложена и чтобы выслушан был сын и проведён обычный судебный процесс» (Ж. Жувенель дез Юрсен).
Единственный прецедент лишения законного наследника короны — случай дофина Карла (будущего Карла VII), сына безумного Карла VI, произошедший во время Столетней войны. Пользуясь болезнью мужа, королева-регентша Изабелла через голову дофина передала престол своему внуку-младенцу — сыну английского короля Генриха V и её дочери Екатерины. Но «именно после этого прецедента право неотчуждаемости французской короны окончательно утвердилось, так что впоследствии попыток обойти права законного наследника больше не было»[122]. Так же чётко во французском законодательстве был прописан институт регентства: в случае малолетства короля от его имени правили либо королева-мать, либо старший принц крови; издаваемые от их имени акты имели ту же силу, что и подписанные королём.
Во Франции профессия юриста уже с XII столетия была уважаемой и востребованной, а к XV в. судейские (офисье) стали весьма влиятельной социальной группой. Капетинги активно использовали её для борьбы с претензиями феодальной знати — юристы, опираясь на положения римского права, обосновывали суверенитет королевской власти. Но, с другой стороны, правовая легитимация последней со временем начинает её же и ограничивать, монархи сами неожиданно стали попадать в юридические ловушки, расставленные для других. Так, Парижский парламент (верховный суд Франции) был обязан регистрировать все королевские указы и в случае несоответствия нового закона старым сообщать об этом королю, предлагая свои возражения или замечания (право ремонстрации). Впервые этим правом Парламент воспользовался в 1338 г. Но с XV в. практика регистрации королевских актов, по словам российского специалиста по истории Парламента С. К. Цатуровой, приобретает со стороны судейских «характер оппозиции»: конец столетия отмечен «постоянными конфликтами Людовика XI с верховными ведомствами [кроме Парламента, это ещё и Счётная и Налоговая палаты], отражёнными в его обширной переписке. Лейтмотивом этих писем на протяжении долгого правления Людовика XI оставались приказы, просьбы и увещевания короля к верховным ведомствам утвердить и зарегистрировать его указы»[123].
При Карле XVII Парламент отказался одобрить намерение короля собрать в свою пользу десятину с французского духовенства, и королю пришлось отступить. Во время нахождения Франциска I в испанском плену в 1526 г. Парламент вёл себя как орган, исполняющий его обязанности, и даже вступил в конфликт с королевой-матерью. Король, вернувшись домой, немедленно отменил все парламентские постановления, подрывавшие полномочия регентши. Судейские подчинились, но сделали недвусмысленное заявление: «Мы хорошо знаем, что Вы выше законов и что никакая внешняя сила не может принудить Вас соблюдать законы и ордонансы, но мы полагаем, что Вы не должны желать всего, что в Вашей власти, но лишь того, что сообразно с разумом, благом и справедливостью, а это и есть юстиция». Французские мыслители XIV–XVI вв. считали Парламент «уздой от тирании» и уподобляли его древнеримскому Сенату.
Таким образом, юристы, по сути, стали претендовать на роль особой судебной власти Франции, контролирующей законодательную деятельность короны. Положение парламентских судей было довольно устойчивым, их невозможно было лишить должностей иначе как за какое-то тяжёлое преступление, по приговору их же коллег. Уже с конца XV в. судейские должности могли фактически покупаться и передаваться по наследству, что создавало определённую автономию офисье от королевской власти. Кроме Парижского, в каждой провинции существовал свой парламент, который также имел право ремонстрации на местном уровне. Разумеется, когда монархам было очень нужно, они продавливали свои указы, ломая сопротивление судейских, но в общем Валуа стремились скорее к компромиссу, чем к конфликту с этой важной корпорацией, без которой управление королевством было немыслимым. «…Французское королевство… своим спокойствием… обязано бесчисленным законам, охраняющим безопасность всего народа от посягательств со стороны королей», — писал в начале XVI в. Никколо Макиавелли. Излишне, наверное, напоминать, что юристов как таковых в России не было до середины XIX столетия.
Во Франции с XIV в., пусть и нерегулярно, созывалось сословно-представительное собрание — Генеральные штаты, которые вотировали налоги и с которыми монархи обсуждали важнейшие вопросы жизни страны. Реальная политическая их роль была невелика (хотя они и пытались её играть в периоды кризисов 1356 и 1413 гг.), но это был выборный орган (причём депутаты получали наказы от избирателей), участие в котором приучало дворян, духовенство и горожан к участию в общественной жизни и к смелым политическим теориям. Например, на заседании Генеральных штатов в 1484 г. один из депутатов от дворянства мог произнести такую речь: «Короли изначально избирались суверенным народом… Каждый народ избирал короля для своей пользы, и короли, таким образом, существуют не для того, чтобы извлекать доходы из народа и обогащаться за его счёт, а для того, чтобы, забыв о собственных интересах, обогащать народ и вести его от хорошего к лучшему. Если же они поступают иначе, то, значит, они тираны и дурные пастыри… Как могут льстецы относить суверенитет государю, если государь существует лишь благодаря народу?» Речь эта, по свидетельству современника, «была выслушана всем собранием очень благосклонно и с большим вниманием». И хотя как раз с конца XV в. значение Генеральных штатов резко падает, в двух третях провинций (в том числе в таких крупных, как Бретань, Бургундия, Дофине, Лангедок, Нормандия, Прованс и т. д.) не прекращали регулярно собираться местные штаты — и значение их было весьма велико. Взносы в королевскую казну в «штатских» землях «определялись не одной лишь монаршей волей, а компромиссом между запросами короля и тем, что соглашались вотировать провинциальные собрания, которые потом сами и организовывали сбор налога»[124]. В результате «штатские» земли платили талью приблизительно в 10 раз меньше, чем области, где штатов не было[125]. Впрочем, в последних тоже функционировали штаты, но более локального, окружного уровня, причём «нередко они отвергали новые налоги и добивались снижения старых»[126]. Налоги обсуждались и с отдельными муниципалитетами, в руках которых находилось городское самоуправление (жители Руана даже называли свой город «республикой»[127]