[196]. Отношения между самодержцем и подданными в годы опричнины точнее всего охарактеризовал П. Я. Чаадаев: «…народ со связанными руками и ногами отдавал себя во власть впавшего в безумие государя».
Не вызвала опричнина и серьёзной оппозиции на уровне идей. Ключевский справедливо указывал, что у московского боярства XVI в. отсутствовал план «государственного устройства, в котором были бы полно и последовательно выражены и надёжно обеспечены политические притязания класса»[197]. И даже у наиболее образованного и литературно одарённого представителя тогдашней русской аристократии, каковым, несомненно, был Курбский, можно найти лишь бледные наброски такого плана. Князь Андрей красноречиво обличает царские злодеяния, но в его сочинениях нет чёткой политической программы, альтернативной Ивановой концепции самодержавия, кроме указания на то, что монарх должен прислушиваться к советам бояр и «всенародных человек».
Тем не менее политические взгляды Курбского уникальны для московской литературы: он воспринимает Русь не как владение государя (государство), а как общее дело (республику), в котором монарх должен блюсти не только христианские заповеди, но и естественные права подданных, в том числе и право на защиту от несправедливых гонений власти. Совершенно очевидно, что Курбский испытал влияние европейских ренессансных мыслителей, в первую очередь — польско-литовских[198].
Европейский контекст
В 1572 г. опричнина была формально отменена, но репрессии, хотя и гораздо менее массовые, продолжались до самой кончины Ивана IV. Безусловно, его политика террора была аномалией, эксцессом московской государственной системы, но она плоть от плоти этой системы и могла возникнуть только там, где отсутствовали механизмы защиты от тирании. По крайней мере, в европейском контексте опричнина беспрецедентна. Речь не о насилии как таковом, его в Европе XVI столетия было не меньше, чем в России, а о возможности массового уничтожения по воле монарха его же мирных подданных без всяких на то правовых оснований.
Генрих XVII Английский, старший современник Грозного, отправлял на тот свет своих жён и министров, но, во-первых, всё же по приговору суда, во-вторых, ничего подобного разгрому Новгорода за ним не числится. Распространённый в России миф о 72 тысячах повешенных бродяг в правление этого монарха не имеет фактического основания. При Генрихе проводились репрессии против католиков, сопротивлявшихся Реформации, а при его дочери-католичке Марии Тюдор — против протестантов (было сожжено около 300 человек). Но в обоих случаях гонимые не были только безгласными жертвами — известны восстания католиков против Реформации. В т. н. «Благодатном паломничестве», охватившем в 1536–1537 гг. Йоркшир, приняло участие около 40 тысяч человек. Участники Восстания Книги Молитв, произошедшего в 1549 г. в графствах Корнуолл и Девон, вели настоящую регулярную войну против королевской армии, хотя, разумеется, и потерпели поражение. Трон Марии угрожающе зашатался, когда в 1554 г. вспыхнул мятеж Томаса Уайатта, отряды которого едва не захватили Лондон.
«Пошлой девице» Елизавете I со стороны немалой части её подданных грозили вполне реальные опасности. Английские католики составляли против неё (и в поддержку её соперницы Марии Стюарт) заговоры, поднимали мятежи (в 1569 г. — практически одновременно с новгородским погромом — восстание охватило весь север страны), были фактически «пятой колонной» Испании, воевавшей тогда с Англией. Папа римский официально рекомендовал католикам лишить отлучённую от церкви королеву-еретичку жизни. «Двор и страну постоянно будоражили слухи о том, что тут или там схвачен либо католический священник, либо подстрекаемый иезуитами юнец, либо ирландец, намеревавшиеся, проникнув во дворец, застрелить Елизавету или заколоть её отравленным кинжалом во время прогулки. Никогда ещё угроза её жизни не была столь реальной, как в эти [1580-е] годы»[199].
Разумеется, Елизавета карала врагов. После подавления Северного восстания было казнено около 600 человек, часть земель мятежных баронов была конфискована и передана во владение дворянам-протестантам, на плаху взошли несколько участников заговоров. Но всё же массовой «зачистки» папистов, сравнимой с опричным террором, королева не провела, хотя протестантское большинство требовало самых крайних мер. Многие участники восстания получили амнистию, католическое меньшинство продолжало оставаться влиятельной силой.
Елизавета резко ослабила политическое господство аристократии в графствах, вынудила её распустить свои частные армии, для чего она использовала более пряник, чем кнут: «Пэры, остававшиеся при дворе на большую часть года, были неспособны играть активную роль в политике графств»[200]. Но итогом этого стало доминирование в местном самоуправлении джентри, пряников на которых уже не хватало и которые очень скоро составят оппозицию новой династии Стюартов. Последние годы правления Тюдоров были отмечены ростом сопротивления парламента, «фискальная обструкция» которого заставила Елизавету «возобновить продажу королевских земель, чтобы минимизировать свою зависимость от него»[201]. В парламентских дебатах продолжали звучать речи (и при преемнике «королевы-девственницы» Иакове I Стюарте тоже) о том, что, «за исключением периодов крайней необходимости, короли должны быть в состоянии „жить от своих средств“. Иными словами, они должны следить, чтобы их личных доходов было достаточно для поддержания их королевского состояния и хорошего состояния их правления»[202]. Несмотря на острую политическую ситуацию внутри страны, английский театр мог позволить себе постановку пьес о свержении монархов-тиранов (например, шекспировского «Ричарда II»).
В параллель новгородскому делу часто приводят «Стокгольмскую кровавую баню», устроенную в 1520 г. по приказу датского короля Кристиана II. Но следует уточнить, что если в Новгороде русское войско русского царя разгромило русский мирный город, то в Стокгольме датчане резали шведов, не желавших признать власть датского короля и оказывавших ему упорное вооружённое сопротивление (осада длилась пять месяцев). Кристиан вступил в город, пообещав амнистию своим противникам, но нарушил слово, и около ста человек были казнены, меж тем как в Новгороде опричники уничтожили, по самым скромным подсчётам, 2–2,5 тысячи жителей. И гибель стокгольмцев не осталась без возмездия — уже в 1523 г. восстание шведов во главе с Густавом Васой (Вазой) низвергло датское владычество.
Ещё одна скандинавская аналогия, ярко высвечивающая уникальность русского варианта, — история шведского короля Эрика XIV, современника и корреспондента Грозного, имевшего с последним очевидное психологическое сходство. Ему тоже были присущи «дар фантазии, порой… затемнявшей его чувство реальности» и «ярко выраженная подозрительность», принявшая со временем «характер настоящей мании преследования»[203]. Признано, что Эрик страдал приступами душевной болезни. Практически одновременно с учреждением опричнины он в 1563 г. устроил жестокую расправу (правда, всё-таки оформленную решением суда) со сторонниками своего единокровного брата Юхана, боровшегося с ним за трон (сам Юхан подвергся аресту). В 1567 г. по подозрению в измене король приказал без суда уничтожить несколько представителей знатнейших аристократических родов королевства, находившихся в заключении. Это переполнило чашу терпения шведского дворянства, и уже в следующем году экстравагантный монарх был низложен. На престол взошёл Юхан, а Эрик в 1577 г. умер в заключении (видимо, отравленный).
Да, очень похожи Эрик XIV и Иван IV, но сколь различны их судьбы и итоги правления! «Падение Эрика XIV означало полную победу дворянства. Дворянство получило от Юхана III широкие привилегии… За дворянами закреплялось право быть судимыми только судом равных себе, право на занятие большей части должностей председателей уездных судов и т. д. [получение дворянства не связывалось теперь с несением военной службы]. Поскольку новый король должен был быть утверждён в своем сане (ибо мятеж [против Эрика] нарушил… порядок престолонаследия), риксдаг получил право своим авторитетом санкционировать смену королей»[204].
Но, конечно, наиболее распространённая в русском общественном сознании европейская параллель опричному террору — Варфоломеевская ночь во Франции. Общее число погибших во время этой ужасающей резни, устроенной католиками гугенотам в Париже и прокатившейся по многим другим французским городам в конце августа — начале сентября 1572 г., «составляет не менее 5 тыс. человек»[205]. Между прочим, Иван Грозный в письме германскому императору с праведным негодованием осудил эту бойню как «безчеловечество». Но если по количеству жертв Варфоломеевская ночь, может быть, даже и превосходит опричнину, то по своей социально-политической природе эти исторические феномены принципиально отличны. Избиение французских кальвинистов было не столько актом государственного террора, сколько «творчеством масс», разбуженных гражданской войной. Последняя шла с перерывами с 1562 г., и в её ходе религиозная оппозиция (гугеноты) противостояла королевской власти как самостоятельная политическая сила.
Екатерина Медичи и Карл IX планировали только убийства вождей гугенотов (т. е. нескольких десятков человек). «Эти убийства совершаются 24 августа 1572 г. между 3 и 5 часами утра. Колиньи и все наиболее видные представители гугенотской аристократии гибнут от рук внезапно напавших на них солдат Гиза и короля. Следовательно, продуманная и организованно направляемая „ночь длинных ножей“ завершилась до наступления дня… Однако начиная с 5 часов утра 24 августа 1572 г. происходит непоправимое: правители теряют контроль над ситуацией. Теперь на сцену