выходит парижский народ, и это слово здесь обозначает отнюдь не только „простонародье“, но и прежде всего местных руководителей органов муниципальной власти и отрядов ополчения (приверженцев Гизов) — тут „и полицейское начальство, и командиры квартальных стражников, и их десятники“ вкупе с богатыми торговцами, младшими армейскими офицерами, ремесленниками и… проходимцами всех мастей. Королевское правительство хоть и предпринимает несколько похвальных попыток сдержать разгул страстей, но оказывается совершенно не в состоянии обуздать разбушевавшихся горожан, давших волю своим чувствам, созвучным, по их мнению, официальным установкам… В дюжине провинциальных городов, где в период с августа по октябрь 1572 года прошли свои, местные варфоломеевские ночи, они принимали форму то городских погромов (как в Париже утром 24 августа), то просто массовых избиений, организованных слишком старательными местными властями… Однако как в одном, так и в другом случае ни Карл IX, ни его правительство не имели отношения к этим событиям. И уж в том, что касается провинции, умысла королевской власти обнаружить нельзя»[206].
Разумеется, тысячам убитых гугенотов нисколько не легче от того, что они погибли не по приказу короля, а в результате всплеска массового католического фанатизма. Речь о другом: насколько различны были тогдашние русский и французский социумы — в последнем мы видим не единственный политический субъект (как в России — верховную власть), а несколько (наряду с властью — католическую и протестантскую партии), весьма успешно оспаривающих у государства монополию на вооружённое насилие.
После Варфоломеевской ночи гугеноты не только не прекратили сопротивление (хотя и представляли собой очевидное меньшинство населения Франции — около 7 %), но, напротив, создали, по сути, своё отдельное государство в государстве с развитой системой самоуправления и собственными вооружёнными силами — федерацию городов юга Франции, организованную по примеру Голландии: «Рождённое во время войны и сформировавшееся стихийно для сопротивления гнёту, протестантское государство существовало de facto»[207]. В конечном итоге по Нантскому эдикту (1598), завершившему религиозные войны во Франции, гугеноты получили свободу совести и контроль над 32 городами, 147 крепостей во главе с Ла-Рошелью стали гарантией их безопасности. Протестантские города были освобождены от налогов в обмен на обещание терпеть в своих областях католиков.
С другой стороны, вокруг герцогов Гизов сложилась католическая Лига, также (уже при Генрихе III) оказавшаяся в оппозиции к королевской власти. Именно лигисты в мае 1588 г. возвели первые парижские баррикады, вынудившие короля бежать из столицы. В том же году лигисты победили на выборах в Генеральные штаты, сделав их своим политическим орудием. Генриха III с одинаковой яростью поносили и протестантские, и католические публицисты, величая его «мерзким тираном Валуа», «вторым Нероном и Калигулой», «странным зверем, безмозглым и безлобым»[208], наконец, даже учеником Ивана Грозного в коварстве [209]. Парижский магистрат и Сорбонна освободили Францию от присяги столь непопулярному монарху. Позднее Генрих IV был вынужден заплатить 24 миллиона ливров вожакам Лиги за разоружение[210]. Такая политическая полисубъектность и не снилась Московскому государству!
Ситуация гражданской войны способствовала и важным теоретическим новациям. Именно в трудах гугенотских политических мыслителей («монархомахов» — Ф. Отмана, Ф. Дюплесси-Морне, Т. Беза) были сформулированы теория народного суверенитета и идея договора между народом и монархом, нарушение которого последним наделяет первый моральным правом на сопротивление верховной власти. Это «эпохальный шаг» в истории политической мысли, ибо «появляется всецело политическая теория революции, основанная на хорошо знакомом современном, секулярном тезисе о природных правах и первоначальном суверенитете народа»[211].
Но и католические идеологи, прежде всего испанские философы-иезуиты, также высказывали в это время весьма радикальные идеи. Так, Франциско Суарес подчёркивал, что «по природе вещей все люди рождены свободными» и даже если общество передало власть монарху, оно оставляет за собой право на сопротивление, в случае «если король превращает справедливую власть в тиранию». Хуан де Мариана утверждал, что для борьбы с тираном оправдано даже цареубийство, «которое может быть осуществлено каким угодно частным лицом, желающим прийти на помощь государству». Характерно, что убийцами двух французских королей — Генриха III и Генриха IV — были именно католические фанатики — Жак Клеман и Франсуа Равальяк.
В противовес конституционализму развивалась абсолютистская концепция суверенитета, получившая наиболее известное воплощение в классической работе Жана Бодена «Шесть книг о государстве». Но даже в ней, утверждавшей безоговорочный суверенитет монарха, признавалось, что любой договор «между государем и его подданными является взаимным и связывает обе стороны, чтобы никто не мог с его помощью нанести ущерб другой стороне или сделать что-либо без её согласия». Законная монархия для Бодена «та, где народ повинуется законам монарха, а монарх — законам природы, оставляя подданным личную свободу и собственность… Подданный не обязан повиноваться князю в том, что противоречит закону Божьему, или естественному»[212]. Вряд ли такой абсолютизм устроил бы Ивана Грозного — да и его отца и деда. Характерно, кстати, что Боден отнёс Россию, наряду с Турцией, к типу «господской» (сеньориальной, вотчинной) монархии, где «король делается господином достояния и личности своих подданных… управляя ими наподобие того, как глава семьи управляет своими рабами».
В Германии в 1546–1554 гг. тоже развернулась религиозная война между католиками и протестантами (лютеранами), которые не побоялись выступить против своего верховного суверена — императора Карла V, державшего сторону католиков. Война шла с переменным успехом и закончилась Аугсбургским миром (1555), признавшим лютеранство легитимной конфессией и закрепившим за субъектами империи (князьями, вольными городами, рыцарями) право на свободу вероисповедания. «…Теория тираноборчества нашла живой отклик в среде австрийского дворянства. Главным теоретиком „права сопротивления“ в Австрии стал Георг Эразм Чернембл, один из лидеров сословного движения. В своих трудах… Чернембл рассматривал формы и определял границы сопротивления монарху: от просьбы удалить плохих советников от правителя и союза с дружественными соседями до убийства тирана. Он считал восстание дворянства законным в том случае, если монарх без согласия или против воли сословий изменяет основной закон государства»[213]. В 1609 г. австрийские протестанты с помощью оружия добились равноправия с католиками у своего эрцгерцога Матиаса, исповедовавшего католицизм. В том же году император Рудольф II был вынужден пойти на уступки чешским протестантам, попытка нарушить это соглашение стоила Рудольфу чешского трона. Ранее, в 1606 г., мятежная Венгрия получила не только религиозные свободы, но и полную внутреннюю автономию в рамках империи.
Протестантская революция произошла в Шотландии. В 1559–1560 гг. кальвинисты, вдохновлённые пламенными проповедями Джона Нокса, при помощи англичан свергли регентшу-католичку Марию де Гиз. В 1567 г., потерпев поражение в войне со своими подданными, вынуждена была отречься от престола королева Мария Стюарт. Один из идеологов шотландского кальвинизма Джордж Бьюкенен писал, что народ, передавая власть своему правителю, может в любой момент вернуть её себе.
Наконец, в конце XVI в. к немногочисленным европейским республикам — Венеции, Генуе, Лукке, Сан-Марино, Рагузе (Дубровнику), Швейцарскому союзу, немецким вольным городам (Бремен, Гамбург, Любек) — добавилась новая, которая вскоре станет «одной из главных военных, морских и торговых держав в Европе»[214]. В июле 1581 г. Генеральные штаты Северных Нидерландов приняли «Акт о клятвенном отречении», низлагавший их суверена — испанского короля Филиппа II — и его наследников. Профиль Филиппа был удалён с монет и официальных печатей, а герб Габсбургов — сбит со всех общественных зданий и счищен с документов. Чиновники и магистраты должны были принести новую присягу Штатам. В риторике «Акта» чувствовалось влияние гугенотских политических теорий, в нём подчёркивалось, «что провинции Соединённых Нидерландов вынуждены, „в соответствии с законом природы“, использовать своё неотъемлемое право на сопротивление тираническому правлению и „прибегнуть к таким средствам“, которые дают надежду на обеспечение их „прав, привилегий и свобод“»[215].
Причины нидерландской революции были не только религиозными (борьба кальвинистов за свободу вероисповедания), но и социально-политическими. Спусковым крючком народного гнева стало введение в 1571 г. незаконного 10 %-го налога, явившегося «символом превышения полномочий центральной власти, грубо попирающей уважаемые всеми конституционные процедуры, символом нелегитимности правительства и безжалостного насилия над правами городов»[216]. После целого ряда войн Испания в 1648 г. всё же была вынуждена признать независимость Голландии де-юре.
В самой же Испании Филипп II, представляющийся большинству современных образованных людей, по Шиллеру и Шарлю де Костеру, эталоном мрачного деспота, подавив мятеж в Арагоне в 1591 г., «воздержался… от серьёзного изменения его конституции. Шанс на централизацию был сознательно отвергнут»