<…> Часто посылает он тайно в каждую область нарочных, пользующихся особенным его доверием, для разведывания обо всём там происходящем и обо всех тамошних беспорядках. Это совершенно обычное дело, хотя такие лица посылаются невзначай, и никому не известно, в какое время их должно ожидать».
Методы получения государственных доходов', «…большие суммы от конфискаций имущества тех, кто подвергается опале, кроме других чрезвычайных налогов и поборов с должностных лиц, монастырей и проч, не для какой-нибудь видимой надобности или потребности царя и государства, но по одному произволу… Не препятствовать насилиям, поборам и всякого рода взяткам, которым князья, дьяки и другие должностные лица подвергают простой народ в областях, но дозволять им всё это до окончания срока их службы, пока они совершенно насытятся; потом поставить их на правёж, или под кнут, за их действия и вымучить из них всю или большую часть добычи, как мёд высасывается пчелой, награбленной ими у простого народа, и обратить её в царскую казну, никогда, впрочем, не возвращая ничего настоящему владельцу, как бы ни была велика или очевидна нанесённая ему обида… Отправлять нарочных в области, или княжества, где производятся меха, воск, мёд и проч., и там забирать и захватывать целиком какой-либо один товар, а иногда два или более по дешёвым ценам, какие сами назначат, и потом продавать их по высокой цене своим и иноземным купцам, а если они будут отказываться от покупки, то принуждать их к тому силой. Точно так же поступают, когда какой-либо товар, местный или иностранный — парча, тонкое сукно и проч., — захваченный царём и принятый в казну, испортится от долгого лежания или по другой причине: испорченное принуждают купцов покупать волей или неволей по цене, назначенной царём, — привозимые в государство купцами турецкими, армянскими, бухарскими, польскими, английскими и другими, и потом принуждать своих купцов покупать эти товары у царских чиновников по цене, назначенной им самим… Присваивать иногда таким же образом иностранные товары — шёлковые материи, сукно, свинец, жемчуг и проч., — привозимые в государство купцами турецкими, армянскими, бухарскими, польскими, английскими и другими, и потом принуждать своих купцов покупать эти товары у царских чиновников по цене, назначенной им самим… Обращать на некоторое время в монополию товары, вносимые в подать, и возвышать цену их, как то: меха, хлеб, лес и проч. В продолжение этого времени никто не может продавать тот же товар до тех пор, пока не распродастся весь товар царский… В каждом большом городе устроен кабак, или питейный дом, где продаются водка, называемая здесь русским вином, мёд, пиво и прочее. С них царь получает оброк, достигающий значительной суммы».
Отношение верхов к низам: «…дворянству дана несправедливая и неограниченная свобода повелевать простым, или низшим, классом народа и угнетать его во всём государстве, куда бы лица этого сословия ни пришли, но в особенности там, где они имеют свои поместья или где определены царём для управления… Чрезвычайные притеснения, которым подвержены бедные простолюдины, лишают их вовсе желания заниматься своими промыслами, ибо тот, кто зажиточнее, тот в большей находится опасности не только лишиться своего имущества, но и самой жизни. Если же у кого и есть какая собственность, то старается он скрыть её, сколько может, иногда отдавая в монастырь, а иногда зарывая в землю и в лесу, как обыкновенно делают при нашествии неприятельском. Этот страх доходит до того, что весьма часто можно заметить, как они пугаются, если кто из бояр или дворян узнает о товаре, который они намерены продать. Я нередко видал, как они, разложив товар свой — меха и т. п., — всё оглядывались и смотрели на двери, как люди, которые боятся, чтоб их не настиг и не захватил какой-нибудь неприятель. Когда я спросил их, почему они это делали, то узнал, что они опасались, не было ли в числе посетителей кого-нибудь из царских дворян или какого сына боярского, которые могут прийти со своими сообщниками и взять у них насильно весь товар.
Вот почему народ, хотя вообще способный ко всякому труду, предаётся лени и пьянству, не заботясь ни о чём, кроме дневного пропитания».
Трансляция насилия сверху вниз по социальной лестнице: «Видя грубые и жестокие поступки с ними всех главных должностных лиц и других начальников, они так же бесчеловечно поступают друг с другом, особенно со своими подчинёнными и низшими, так что самый низкий и убогий крестьянин (как они называют простолюдина), унижающийся и ползающий перед дворянином, как собака, и облизывающий пыль у ног его, делается несносным тираном, как скоро получает над кем-нибудь верх. От этого бывает здесь множество грабежей и убийств. Жизнь человека считается ни почём. Часто грабят в городах на улицах, когда кто запоздает вечером, но на крик ни один человек не выйдет из дому подать помощь, хотя бы и слышал вопли».
Флетчер поражён увиденным: «…угнетение и рабство так явны и так резки, что надобно удивляться, как дворянство и народ могли им подчиниться, имея ещё некоторые средства, чтобы избежать их или же от них освободиться, равно как и тому, каким образом цари, утвердившись в настоящее время на престоле так прочно, могут довольствоваться прежним правлением, соединённым со столь явной несправедливостью и угнетением их подданных, тогда как сами они исповедуют веру христианскую». По его мнению, «низкая политика и варварские поступки [Ивана Грозного], хотя и прекратившиеся теперь, так потрясли всё государство и до того возбудили всеобщий ропот и непримиримую ненависть, что, по-видимому, это должно окончиться не иначе как всеобщим восстанием». Английский юрист оказался пророком.
Альтернативы Смуты
Будучи действительно «всеобщим восстанием», Смута, однако, не была ни социальной, ни политической революцией. Её акторы не ставили своей целью радикальную смену социальных или политических институтов. Смута была гражданской войной, в которой переплелись борьба между претендентами на престол и борьба разных социальных групп за свой статус.
Пресечение естественного (родового) порядка престолонаследия вызвало кризис русского политического сознания. С одной стороны, родилось сомнение в истинности монархов, занимавших трон после Фёдора Ивановича, — так, несмотря на законность избрания Годунова, во многих источниках он фигурирует как узурпатор, тем более это касается Василия Шуйского и Лжедмитриев. С другой стороны, «представление о богоизбранности, мистической предназначенности царя… при отсутствии сколько-нибудь чётких критериев, позволяющих отличать подлинного царя от неподлинного»[224] спровоцировало настоящую эпидемию самозванчества (всего за годы Смуты явилось около полутора десятков самозванцев). Таким образом, самозванчество — оборотная сторона сакрализации власти, утвердившейся в России в XVI столетии. Тем не менее шаткость института монархии была для жителей Московского государства совершенно новым социальным опытом, провоцировавшим их искать нестандартные ответы на вызовы времени.
Пришли в движение скованные ранее общественные силы; более того, они стали низводить с престола «неистинных» самодержцев. За каких-то шесть лет подданные отрешили от власти четырёх царей (Фёдора Годунова, Лжедмитрия I, Василия Шуйского и Лжедмитрия II — ведь у него имелись и свой двор, и свой патриарх) и троих из них убили. Характерно, что роль княжеско-боярской аристократии в этих «неслыханных переменах» была весьма скромной. Благодаря систематической полуторавековой политике московских государей, стянутая к центру и оторванная от областной жизни, она не могла влиять на процессы, происходившие за пределами Москвы, где закипало большинство «невиданных мятежей». И даже в столице боярство мало что решало, в актив ему можно записать только успешный заговор против первого самозванца.
Как заметил ещё С. Ф. Платонов, тон Смуте задавали «средние слои». Служилые люди южных «украин», недовольные своим приниженным, по сравнению со столичными коллегами, положением и находящиеся вне московского тягла казаки обеспечили победу Лжедмитрия I, составили костяк армий Болотникова и Тушинского вора. Рязанские служилые люди во главе со своим харизматическим лидером Прокопием Ляпуновым спасли от болотниковской грозы Василия Шуйского, которого позднее сами и свергли. Они же вместе со служилыми людьми других уездов, посадскими людьми Севера и Поволжья (от Ярославля до Казани) и казаками создали Первое ополчение. Городские миры дали отпор тушинцам и организовали Второе ополчение. Всё это говорит о том, что московская централизация не успела ещё задавить русские институты самоуправления, во всяком случае, во многих северных и поволжских городах с бойкой хозяйственной жизнью.
Очевидный упадок «вертикали власти» заставлял общество создавать те или иные формы демократической самоорганизации. Первое ополчение возглавлялось выборным Советом всей земли, в который вошли делегаты от 25 русских городов. Исполнительным органом Совета стало временное правительство — триумвират П. П. Ляпунова, Д. Т. Трубецкого и И. М. Заруцкого. В Приговоре Совета от 30 июня 1611 г. говорится, что ополченских воевод и бояр, «избранных всею землёю для всяких земских и ратных дел в правительство», при несоответствии занимаемой должности «вольно… переменити и в то место выбрати иных… хто будет болию к земскому делу пригодится».
Руководство второго, Нижегородского ополчения тоже было коллективным (воевода Д. М. Пожарский, Минин, второй воевода И. И. Биркин, дьяк В. Юдин), а в Ярославле, ставшем его центром, возник ещё один Совет всей земли. От имени Пожарского в другие города рассылались грамоты, призывавшие направлять в Ярославль «изо всяких людей человека по два, и с ними совет свой отписать, за своими руками». После освобождения Москвы от поляков (октябрь 1612 г.) вплоть до избрания нового царя (февраль 1613 г.) страной управляло коалиционное Земское правительство, состоявшее из лидеров обоих ополчений (Трубецкой, Пожарский, Минин и др., всего 11 человек).