Они подкрепляли многими мотивами и соображениями своё мнение, что его величеству не следует самому отправляться за границу… Хотя… совет и сословия должны были удовольствоваться решением короля [не выезжать дальше Нарвы, которая всё же формально находилась в границах королевства], тем не менее вдовствующая королева пыталась воспрепятствовать осуществлению его намерения, а под конец, когда стало видно, что сделать ничего нельзя, заявила свой протест против поездки короля и тем совершенно обособилась от других».
По вопросу же мира и войны с Польшей и Россией сошлись на следующем: «С величайшим желанием и охотой представители сословий согласны, чтобы его королевское величество заключил с Польшей или прочный мир, или по крайней мере перемирие на двадцать, шестнадцать или двенадцать лет, определяя его условия, увеличивая требования или смягчая их по собственному усмотрению. Если окажется, что король польский выступит только с неприемлемыми условиями, то представители сословий, как истинные вельможи королевства, нелицемерные советники, честные шведы и верные подданные, решили поддерживать его величество короля и отечество, жертвуя для их обороны и жизнью, и всем своим достоянием… воля всех собравшихся такова: покуда правители на русской стороне не идут на подобающие и приемлемые переговоры о мире… то сословиям считать себя в такой же мере обязанными помощью его королевскому величеству и быть готовыми к его поддержке».
Через два года Густав-Адольф выступил и на заседании особого риксдага прифронтовой Финляндии и северных шведских областей. «Многие из представителей сословий, утомлённые как описываемой, так и продолжительной польской и только что закончившейся датской войнами, стали высказывать ненадлежащие мысли вроде того, что русская война якобы ведётся более из жадности к чужой земле, чем по необходимости. Поэтому 22 января, в день открытия риксдага, король произнёс перед своими подданными прекрасную речь, в которой в основных чертах талантливо описал причины возникновения войны и весь её ход». Делегаты поддержали короля и по итогам заседания риксдага отправили письмо шведскому риксдагу с изложением своей позиции и с просьбой о помощи «людьми и необходимыми припасами».
Внешне работа собора и риксдага вроде похожа — и там и там монарх просит помощи и совета у подданных. Но компетенция обоих учреждений различна. В отличие от собора, риксдаг обсуждает вопрос не о том, какой вариант уже предопределённого в принципе мирного договора выбрать, а о том, как и на каких условиях мир возможен и нужно ли продолжать войну. Король не просто ставит вопросы — он произносит длинные речи в обоснование своей позиции, с ним ведут дискуссию, по поводу его решений выражают протест. Сам дискурс обсуждения принципиально иной: «договориться», «убедить», «возражали», «согласны», «воля всех собравшихся» и т. д. — в соборном словаре эти понятия отсутствуют. А такое явление, как письмо одного риксдага к другому, могло быть возможно в России только во время Смуты, когда создавались народные ополчения и города напрямую взаимодействовали друг с другом.
Обсуждение возможности войны с Польшей на соборе в октябре 1621 г. произошло в течение одного дня. Все присутствующие били челом «за». Но собственно решение принял не собор, а верховная власть: «Они государи [то есть царь и патриарх] приговорили за злые неправды стояти на литовского короля, и в городех бы дворяне и дети боярские и всякие служивые люди на государеву службу были готовы», — сообщают Разрядные книги. Более того, Черепнин считает, что, поскольку «текст грамоты… с соборным определением [датированной следующим за заседанием собора днём] достаточно развёрнут, можно думать, что он был заготовлен заранее»[239]. Самое же замечательное, что «решение собора носило во многом декларативный характер»[240], ибо война так и не состоялась.
Чистой воды декларацией было и решение следующего собора в 1622 г., снова одобрившего вступление России в фиктивную войну с Речью Посполитой.
С 1623 по 1631 г. сведения о соборах отсутствуют. Во время Смоленской войны 1632–1634 гг. следы соборной деятельности снова появляются в московских документах. На одном из соборов 1632 г. был провозглашён поход за возвращение утраченных в годы Смуты земель, на другом — «указал государь и святейший государь патриарх на Москве сбирать денги… с бояр, с околничих и с дворян, и с дьяков, и с гостей, что кто даст, да с гостей же и с торговых людей пятую денгу. А во все городы для тех же запросных и пятинных денег указали послать властей и дворян и подьячих». В 1634 г. был созван ещё один собор о привлечении дополнительных денежных средств на военные нужды. О присутствии на всех этих заседаниях выборных людей нет никаких данных. Собор 1637 г. обсуждал организацию обороны от нападения крымских татар, выборных там, похоже, не было, соборный приговор изложен в форме царского указа. «Неправды» крымчаков стали темой собора 1639 г., большинство участников которого высказались за прекращение выплаты хану дани, что никак не повлияло на политику правительства в этом отношении.
Широко известен собор 1642 г., обсуждавший вопрос, брать или не брать под царскую руку крепость Азов, захваченную донскими казаками. На нём заседали «всяких чинов люди», среди которых были и «выборные», вот только выбирали их весьма специфическим способом. Список «выборных», заготовленный накануне собора, предварялся преамбулой со словами: «А по государеву указу быти выборным людем», и далее следовали имена. Очевидно, что «выборы не коснулись провинциального посадского населения», скорее всего, «и выборы… городовых дворян и детей боярских производились из тех, кто в то время находился в Москве»[241]. Собор носил чисто совещательный характер, в царских грамотах к донским казакам он даже не упоминается. Соборный приговор не сохранился, и неизвестно, был ли он вообще, вполне возможно, что «правительство ознакомилось с мнениями сословий и само приняло решение»[242]. И это, наверное, так, ибо большинство подавших мнения предлагало воевать с турками за Азов (впрочем, с обязательным рефреном: «принимать ли Азовское место, или не принимать, в том Государская воля»), царь же повелел казакам крепость оставить.
Главный интерес этого собора, однако, в другом. Представители различных социальных групп выступили на нём со своими жалобами, бесценными по сведениям о состоянии тогдашнего русского общества. Так, служилые люди резко обличали пороки царской бюрократии: «Твои государевы дьяки и подьячие пожалованы твоим денежным жалованьем, поместьями и вотчинами, а будучи беспрестанно у твоих дел и обогатев многим богатством неправедным от своего мздоимства, покупили многие вотчины и домы свои построили многие, палаты каменные такие, что неудобь сказаемые: блаженной памяти при прежних государях у великородных людей таких домов не бывало, кому было достойно в таких домах жить». Гости (высший слой купечества) и торговые люди сетовали на разоренье: «Службы твои государевы служим на Москве и в иных городах ежегодно беспрестанно, и от этих беспрестанных служб и от пятинные деньги, что мы давали тебе в смоленскую службу ратным и всяким служилым людям на подмогу, многие из нас оскудели и обнищали до конца;… а торжишки у нас стали гораздо худы, потому что всякие наши торжишки на Москве и в других городах отняли многие иноземцы, немцы и кизилбашцы [персы], которые приезжают в Москву и в иные города со всякими своими большими торгами и торгуют всякими товарами, а в городах всякие люди обнищали и оскудели до конца от твоих государевых воевод, а торговые людишки, которые ездят по городам для своего торгового промыслишка, от их же воеводского задержанья и насильства в приездах торгов своих отбыли». Посадские говорили, что «от… великой бедности многие тяглые людишки из сотен и из слобод разбрелись розно и дворишки свои мечут». Высказывались «соборяне» и о том, как поправить зло. Служилые люди предлагали отдать сбор казны гостям и земским людям, гости и торговые люди с ностальгией вспоминали, как «при прежних государях в городах ведали губные старосты, а посадские люди судились сами между собою, воевод в городах не было». Но все эти ламентации никак не повлияли на политику правительства.
Таким образом, соборы при Михаиле Фёдоровиче, конечно, не были аналогом английского парламента, или шведского риксдага, или любого другого современного им европейского сословно-представительного учреждения. И дело не только в явной ограниченности компетенции соборов и в слабости собственно выборного элемента, не только в том, что «в отличие от всех сословно-представительных собраний стран зарубежной Европы, Земские соборы никогда не имели — и при „самодержавной“ традиции правления не могли иметь — права вотирования налогов»[243].
Сомнительно, что собор вообще можно назвать сословно-представительным учреждением. В точном смысле слова сословий в России тогда не было. Везде в Европе сословия представляли собой — в той или иной мере — политические субъекты, с которыми монархи были вынуждены договариваться. Европейское «дворянство черпало свою силу из местных интересов и провинциальных собраний (в Германии ландтаги, в Речи Посполитой сеймики и т. д.); сословные собрания если не издавали законы, то по крайней мере управляли, то есть существовало настоящее самостоятельное самоуправление, и они давали князю auxilium et consilium (обязательство помощи и совета) на фоне общего, обязывающего обе стороны права. А когда князь это право нарушал (например, при переходе к абсолютизму), образовывались корпорации собственного права; и тогда философы снабдили их теорией права на сопротивление (учение монархомахов). Всего этого, как и однозначного термина, соответствующего понятию „сословие“, не было в Московской Руси»