Земский собор, так и не ставший действительным органом общественного представительства, в дальнейшем окончательно вернулся к своему урождённому официальноадминистративному облику. «Представительство начинает рассматриваться как своего рода служба, за которую, как и за всякую другую, можно получать государево жалованье и просить наград. Сохранилось много челобитных с таким содержанием: в одних „бьют челом“ выборные дворяне о денежном жалованье или о награждении чином, в других — выборные посадские люди о доступной для них „государской милости“ — праве беспошлинно курить вино или топить баню. Но красноречивей содержания самый тон, каким написаны челобитные этих законодателей. „Прибрели, Государь, мы, бедные и разоренные холопи твои из городов, — пишут, напр., в коллективной челобитной дворяне 6 городов, — бояся твоего, Государева, страху, спеша к указному сроку к тебе, Государю, к Москве без запасны… И ныне, Государь, мы, бедные и до конца разоренные холопи твои, ожидая на Москве твоего, Государева, и земского дела вершенья, волочась со всяких нужд и голодом помираем. Милосердый и праведный Государь, помилуй нас, вели, Государь, свое, Государево, жалованье дати нам, чтобы голодом не помереть“… Но раз, таким образом, „служба по выбору“ стала рисоваться обывателю в привычных красках государственной повинности, которую надо исполнять, „бояся государева страху“, то не замедлило произойти сближение между столь различными областями и в других отношениях. Если раньше правительству приходилось постоянно жаловаться на уклонение служилых людей от военной повинности, то довольно скоро оно столкнулось с таким же отношением и к выборам. В представительстве избиратели видят свою обязанность, не чувствуя в нём своего права, и потому не является неожиданностью, если мы узнаем, что воеводам иногда только с помощью пушкарей и стрельцов удавалось заставить население осуществлять свои избирательные права»[260].
Соборы продолжали ещё некоторое время созываться, но их использовали главным образом как аудиторию для торжественного зачитывания правительственных деклараций. В 1651 г. участники собора, в том числе и выборные, просто выслушали царское заявления о «неправдах» польского короля. В мае 1653 г. «по указу Великого Государя-Царя и Великого князя Алексея Михайловича всея Руси Самодержца говорено на соборах о литовском и о черкаском [украинском] делах». 1 октября 1653 г. собор одобрил уже принятое ранее царское решение о начале войны с Польшей и принятии под «Государеву высокую руку» войска Запорожского во главе с Богданом Хмельницким. Общего соборного приговора не было, слово «приговорили» использовано только в отношении бояр: «И выслушав, бояре приговорили». Прочие лишь выразили единодушную поддержку: «А стольники, и стряпчие, и дворяне московские, и дьяки, и жильцы, и дворяне ж и дети боярские из городов, и головы стрелецкие, и гости, и гостиные и суконные сотни, и черных сотен и дворцовых слобод тяглые люди, и стрельцы о государской чести и о приеме гетмана Богдана Хмельницкого и всего войска Запорожского допрашиваны ж по чином порознь. И они говорили то ж, что за честь блаженной памяти Великого Государя-Царя и Великого князя Михаила Федоровича всея Руси и за честь сына его государева, Великого Государя-Царя и Великого князя Алексея Михайловича всея Руси, стояти и против Литовского Короля войну вести; а они, служилые люди, за их государскую честь начнут с Литовским Королём битися, не щадя голов своих, и ради помереть за их государскую честь; а торговые всяких чинов люди вспоможеньем и за их государскую честь головами ж своими ради помереть; а гетмана Богдана Хмельницкого для православные христианские веры и святых Божиих церквей пожаловал бы Великий Государь-Царь и Великий князь Алексей Михайлович всея Руси по их челобитью, велел их принята под свою государскую высокую руку».
Таким образом, «от „всяких чинов людей“… правительству нужно было получить не совет, а просто заявление о согласии, становившееся обязательством, жертвовать „головами“ и „вспоможеньем“»[261]. А. Е. Пресняков констатирует: «Земские соборы 50-х гг. — по вопросу о борьбе за Малороссию — только внешняя форма, без подлинного живого содержания: опрошенные „по чинам — порознь“ члены собора только повторяют готовое решение царя и его боярской думы»[262].
Большинство современных историков считают Земский собор 1653 года последним. Многолетняя война с Речью Посполитой «отменила эту форму представительства чинов Московского государства»[263]: служилые люди постоянно находились в походах, да и сам государь нередко участвовал в последних. Соборы 1660–1680-х гг. суть рабочие комиссии, обсуждающие положение различных социальных групп по отдельности с участием представителей последних, а не голос — пусть и заранее «настроенный» — «всей земли». Впрочем, был ещё собор 1683–1684 гг. с участием выборных для одобрения планировавшегося Вечного мира с Польшей, но поскольку мира тогда не заключили, собор никаких документов не принимал.
Политической оппозиции самодержавию не сложилось не только в легальном, но и в нелегальном поле. Русское XVII столетие справедливо величают «бунташным», это относится и ко второй его половине — здесь и Медный бунт 1662 г., и разинщина, и стрелецкие бунты, наконец, своеобразный религиозный протест старообрядчества. Но ни в каком из этих движений мы не видим антимонархических лозунгов.
Старообрядческая мысль не сформулировала ничего подобного гугенотской «монархомахии», более того, в ней, по сути, вообще отсутствует сфера политического, она полностью замкнута в религиозных рамках. Бескомпромиссно и мужественно отстаивая свою веру от посягательств государства, ревнители древлего православия долгое время надеялись на то, что курс самодержавия поменяется, что оно примет их сторону. Защитники Соловецкого монастыря лишь на седьмом году его осады правительственными войсками прекратили поминать в молитвах царское имя, впрочем, «решительные анти-царские настроения и в конце восстания стали не всеобщими, но лишь преобладающими»[264]. В конечном итоге старообрядцы отвергли власть Алексея Михайловича как «антихристову», но какой-либо внятной политической альтернативы ей не создали. (Как, впрочем, и их супостат — патриарх Никон, в период конфликта с Тишайшим называвший последнего неправедным царём.)
Старообрядцы «разочаровались в конкретном царе Алексее Михайловиче, они отказали в „истинности“ именно ему. При этом их социально-политический идеал остался неизменным. Царь (но царь истинный) продолжал оставаться важнейшим элементом старообрядческой иерархии ценностей. Старообрядцы просто утеряли в лице Алексея Михайловича этот элемент, но они продолжали ещё очень долго уповать на приход к власти царя истинного и праведного… у подавляющего большинства старообрядцев надежды на царя всякий раз возрождались, видимо, как только новый монарх восходил на престол. По крайней мере, так продолжалось вплоть до конца XVII в.»[265].
Стенька Разин, сражаясь с царскими воеводами, также не покушался на авторитет самодержавия, призывая в своих «прелестных» грамотах бить и выводить государевых неприятелей и изменников. В его войске якобы находились царевич Алексей и патриарх Никон — страдальцы от «злых бояр». Что же касается «хованщины», то политической программы у стрельцов не было, а целью князей Хованских было лишь «первенство в Боярской думе (а не мифическое овладение престолом)»[266].
Но, конечно же, монархизм народных движений был принципиально отличен от официального дискурса: идее о царе «как о единственном источнике власти в государстве, о воеводах и боярах как о верных исполнителях этой воли противостояли представления… об „истинном государе“, „милостивом царе“, правящем по „правде“, опираясь на миры, „землю“ в борьбе с боярами и воеводами, предающими эту „правду“, изменяющими таким образом „государеву делу“»[267].
Столкновение этих двух «монархизмов» хорошо видно и в локальных народных восстаниях. Например, в Томске в 1648 г. против известного своим лихоимством князя О. И. Щербатого вспыхнул бунт, поддержанный частью томской администрации. Князя посадили под арест, объявив его «государевым изменником», а от горожан в Москву отправилась депутация с челобитьем о смене воеводы. Но приехавший из Москвы дьяк М. Ключарёв объяснил томичам, что действия их незаконны, сравнив их с явлениями Смуты, в том числе… и с обоими ополчениями: «Так было в Московское разоренье, как было засели Московское государство литовские люди и поляки, а государя в ту пору на Московском государьстве не было. А под Москвою были з бояры и воеводы со князем Дмитреем Тимофеевичем Трубецким да со князем Дмитреем Михайловичем Пожарским их братья казаки, и так делали их братья казаки, друг друга побивали своим воровством… А как бог очистил Московское государство и учинился на Московском государстве царём великим князем… блаженные памяти великий государь царь и великий князь Михайло Фёдорович всеа Русии самодержец, а после… великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович всеа Русии самодержец, и те казачьи воровские обычьи все отставлены». Т. е. ополчение Пожарского, освободившее Москву от поляков, — ныне уже «казачий воровской обычай»! Томичи тем не менее с представителем центральной власти не согласились, продолжая надеяться на государя. Ключарёв пишет в Москву: «А они мне, холопу твоему, сказали: В том де волен ты, государь царь и великий князь Алексей Михайлович всеа Русии, а их де всех казнить ты, государь, не велишь».
Бунт на коленях! В Москве приняли соломоново решение: воеводу сменили, но главарей восстания покарали — кого кнутом, кого ссылкой в Якутск. Вина Щербатого была очевидна, но сопротивление государеву наместнику не могло остаться безнаказанным