[289], на которые были разбиты прежние исторические русские земли — «с помощию этой административной единицы было завершено уничтожение всех местных особенностей и превращение русского народонаселения в массу однообразных тяглых единиц, тянувших к центру Московского государства»[290]. Воевода подчинялся областному приказу, в ведении которого (прежде всего фискальном) находился город, и был правительственным агентом, а ни в коей мере не представителем местного общества. Характерно, что воевода имел «все средства для исполнения предписаний центрального правительства, для удовлетворения общегосударственных нужд, и почти бессилен для служения местным интересам, для удовлетворения нуждам местности и частных лиц… воевода мог поставить на правёж целую общину за невзнос податей, но едва ли мог разрешить какое-нибудь хозяйственное затруднение в делах этой общины… Вследствие этого… противоречие воеводской должности заключалось в непомерной власти его как исполнительного агента московского приказа и в бессилии его как самостоятельного администратора»[291].
Как и прежних наместников, воевод часто сменяли — например, «в Шуе с 1613 г. до 1689-го, в течение 76 лет было 52 воеводы, следственно на каждого приходится средним числом менее полутора года; в числе их многие пробыли не более года»[292].
Формально воевода принципиально отличался от прежнего наместника: он «не сбирал кормов с подсудных ему жителей, не взыскивал вир, не извлекал дохода из суда и преступных действий, не управлял посредством своих слуг и холопов, подлежал отчётности и ответственности. Наместник заведовал делами на себя, воевода на царя [курсив автора. — С. С.]. Наместник был кормленщик, воевода правитель»[293]. Но ключевые элементы «кормленщины» сохранились. Воеводы «обыкновенно… выбирались царём из числа просителей. Служилый человек, желавший получить воеводство, являлся в приказ с подписною челобитною… Просители обыкновенно писали в своих челобитных: „прошу отпустить покормиться“… Военная служба была собственно обязанностью дворянина; гражданская же считалась отдохновением от трудов, награждением за военные подвиги, доходом, пожалованным за прежнюю службу… Вследствие того же воззрения на гражданскую службу предписывалось иногда в гражданские правители определять людей не годных в военную службу; в 1661 г. велено было в воеводы и приказные люди отпускать раненых и пленников за полонное терпение, и впредь не раненых не определять в эти должности до указа… Один дворянин просил царя Алексея Михайловича о воеводстве. Царь послал спросить в Разряде, есть ли свободный город, в котором бы можно нажить пять или шесть сот рублей? и нашелся такой, а именно Кострома. Царь, послав его туда, сказал, чтобы он, нажив деньги, купил себе деревню. Воевода, отслужив урочные годы, донёс государю, что он нажил только 400 рублей. Государь велел тайно разведать, правду ли он сказал, и так как нашлось, что он брал только то, что ему приносили, а ничего не вымогал неправдою, то царь этому доброму человеку велел дать другой, более нажиточный город»[294].
Иногда воеводская должность рассматривалась как семейное достояние её обладателя: «В 1699 г., по смерти нерчинского воеводы Самойлы Николева, нерчинские дети боярские, служилые и жилецкие люди просили малолетнего сына его принять на себя его должность, что он и сделал. Господство родственных отношений, обычай назначать сына товарищем отца определили здесь выбор жителей, которые за недостатком законного постановления взяли на себя назначение временного воеводы. Царь [Пётр I] утвердил их выбор и, несмотря на несовершеннолетие Николева, назначил его за службу отца нерчинским воеводою, но так как он по молодости лет не мог управлять без руководства, то царь велел быть с ним подьячему с приписью, а дяде его, воеводе иркутскому, приказал надзирать за племянником»[295].
Общих правил воеводского управления не существовало, наказы, даваемые воеводам сверху, были всегда индивидуальны и чаще всего предоставляли им большую свободу рук: «…обыкновенно… предписывалось „делать по сему наказу и смотря по тамошнему делу и по своему высмотру, как будет пригоже, и как… Бог вразумит“… Понятно, какой простор давался произволу»[296]. Характерно, что каждый новый воевода «говорил, что предшественники его грабили, и разоряли жителей, но что впредь этого не будет. Эти выражения сделались даже обычною формою, которая повторялась во всех наказах»[297]. В 1695 г. Петром I был принят указ для Сибири о том, чтобы копии воеводских наказов были разосланы по городам, в случаях нарушений содержащихся там статей воеводами земские люди должны были посылать челобитные в Москву с изложением властных злоупотреблений. Но это не помогало — воеводские злоупотребления продолжались по-прежнему.
Центр просто технически не мог контролировать местное управление, особенно на окраинных землях. Заметно, скажем, что склонность «государиться», т. е. присваивать себе неограниченную власть, имели сибирские властители. Так, томский воевода князь О. И. Щербатый, прославившийся своим лихоимством, в 1648 г. не отпустив в Москву челобитчиков от местных крестьян, изорвал их челобитную и заявил: «Я де здесь не Москва ли?». Сибирские воеводы «обязывали местное население приносить им пушнину в „почесть“ и „поминки“, самовольно увеличивали размер ясака („излишки“ присваивали), требовали ясак с умерших ясачных людей и малолеток, подменяли „добрую“ пушнину, собранную в казну, своей „худой“ и малоценной, вымогали взятки и даже грабили иноземцев, не гнушались и прямым казнокрадством, а также закабалением и похолоплением иноземцев. Вот как, например, описывали якуты в своей челобитной „лихоимства“ якутского воеводы А. Барнешлева [урождённого Уильяма Барнсли, англичанина, не по своей воле оказавшегося на русской службе]: „…и будучи он, Андрей, на воеводстве, чинил им налоги и обиды, и тесноты великие, имал насильством у них и соболи, и скот, и кони добрые, и дочерей их девок, и от живых мужей жён имал себе в холопство и крестил, и имал себе во двор казачьих детей в холопство ж, и за тех казачей детей их взятых дочерей силою замуж выдавал, а иных отослал в Енисейской, а у иных имал жен и отдавал иным якутам для своей бездельной корысти“ (1679 г.). Глядя на начальство, в „лихоимство“ пускались дьяки, подьячие, служилые люди — все, кто обладал хоть какой-то властью. Жизненное кредо этих управителей, пожалуй, наиболее точно выразил енисейский сын боярский Иван Похабов, заявивший в 1657/58 г.: „После де меня хотя и трава не рости, ныне де бы я сыт был, а после де меня хотя и не было“»[298].
Позволяли себе сибирские администраторы и вовсе скандальные способы обогащения. В 1666 г. стало известно, что енисейский воевода Василий Голохвастов «для своих пожитков отдает помесячно зернь [азартная игра, такие игры считались государевой монополией] и корчму и безмужних жён на блуд и от того емлет себе откупов Рублёв по 100 и больше»[299].
О том, сколь мало верховная власть доверяла своим агентам на местах, говорит инструкция конца XVII в. по обыску чиновников, возвращающихся после службы в Сибири: «На заставе [в Верхотурье] велено было таможенному голове у воевод, дьяков и письменных голов, а также у их жен, детей, братьев и людей „всякой мягкой рухледи [звериные шкурки] в санях и в каптанах [крытые повозки] и в сумах и в чемоданех и по коробьям и в платье и в подушках и в постелях и в бочках и в печеных хлебах и в санных постельниках и в полозах и у их служних жон потомуж обыскивати накрепко; а как учнут обыски — вати, и в те поры самим воеводским и дьячьим и письменных голов женам из саней и из каптанов и из болков [род повозки] велено выходить вон, и в тех их каптанах и в санех и в болках мягкие рухледи голове осматривать самому с целовалники, а воевод и дьяков и голов и их детей и племянников и людей, мужской и женской пол, потомуж обыскивати накрепко, не боясь и не страшася никого ни в чём, чтоб в пазухах и в штанах и в зашитом платье отнюдь никакие мягкие рухледи не провозили“»[300].
С другой стороны, именно в сибирских городах были сильны структуры местного самоуправления, связанные с традициями казачьего «круга», и воеводское самовластье нередко получало там жёсткий отпор (о восстаниях в Томске — против того же Щербатого — и в Илимске подробно говорилось выше).
Продолжала сохраняться гигантская экономическая власть самодержавия, отмеченная ещё Флетчером. Коллинс пишет, что Тишайший «во-первых, в некотором отношении властелин собственности каждого из своих подданных, и сын всегда должен просить о получении отеческого наследия. Царь наследует после всех умерших без духовной, осуждённых на смерть и бездетных. Во-вторых, подати, им получаемые, очень значительны. В-третьих, кабаки (т. е. лавки, где продаются водка и крепкое пиво) принадлежат казне; и платят некоторые по 10 000, некоторые же и по 20 000 рублей ежегодно. В-четвёртых, бани, здесь очень употребительные, приносят большой доход… В-пятых, царь — главный торговец во всей России. В-шестых, торговля сибирскими соболями приносит большие сокровища, которые доставляются ссыльными. В-седьмых, торговля астраханскою икрою, рыбьим клеем и трутом принадлежит ему исключительно».
Вторит ему и Рейтенфельс: «…царь чуть ли не один ведёт все наиболее важные торговые дела в государстве или иногда входит в товарищество с своими подданными или с чужестранцами ради обоюдной выгоды. Мало того, если мосхи [москвичи] заключат как-нибудь с чужестранцами какой-либо договор, то царь, как бы постоянный опекун их, по желанию может всё нарушить и всё утвердить. Не имеют подданные также права продать что-либо раньше, чем будут разобраны царские товары, разве что он кому-нибудь дарует преимущественное особое право свободной продажи. Благодаря этому они не могут спокойно заниматься беспрепятственной наживой, а те, к которым счастье было более благосклонно, те принуждены наслаждаться своим богатством лишь в тайниках, среди сундуков, ибо в Московии подданным можно безопасно хвастаться всем иным, кроме богатства. Что касается торговли драгоценнейшими собольими мехами, то сами русские обязаны покупать их не иначе как у царя из Сибирского приказа по цене, какую будет ему угодно назначить. Иностранцам, впрочем, предоставлены кой-какие незначительные преимущества: они покупают товар у продавцов из первых рук, как кредиторы, они предпочитаются русс