голове палкою без пощады, и человек наш рече ему: напрасно де бьёшь меня, Богдан Матвеевич, мы не приидохом зде просто, но з делом». Но окольничий не остановился и со словами: «Не дорожися де», ещё раз ударил Мещерского «по лбу и уязви его горко зело»[326]. Впрочем, патрон пострадавшего, патриарх Московский и всея Руси тоже легко распускал руки — им лично был избит на церковном соборе 1656 г. епископ Коломенский и Каширский Павел, осмелившийся выступить против его реформы.
Наконец, сам Тишайший подавал пример скорого рукоприкладства, применяя его к ближайшим боярам. Мейерберг, например, сообщает, что на заседании Думы 10 ноября 1661 г. разгневанный самодержец своему собственному тестю Илье Даниловичу Милославскому «сперва влепил… громозвучную пощёчину», затем тряс старика за бороду и наконец «выгнал его пинками». У того же Мейерберга есть описание, как царь поколотил родственника по материнской линии окольничего Родиона Матвеевича Стрешнева, отказавшегося от лечебного кровопускания, которому уже подвергся самодержец и к которому он призвал и своих бояр: «Не говоря много слов, он [царь] бросается к его [Стрешнева] лицу, наносит ему много ударов кулаком руки, свободной от кровопусканий, и даёт ему пинки ногами». Правда, когда монарший гнев прошёл, «тою же рукою, которою бил, он [царь] приложил всегда приятный для москвитян пластырь к опухшим от ударов местам, т. е. подарки, и одарил его [Стрешнева] щедро».
Напомним, что в Московском государстве все служилые люди — от рядовых помещиков до главнейших вельмож — могли быть на вполне законных основаниях подвергнуты (и нередко подвергались) телесным наказаниям. Например, в 1655 г. князь Никита Львов, разгневавший самодержца своими местническими притязаниями, был бит кнутом. К служилым людям в судебных делах применяли и пытки, которые не имели строгой законодательной регламентации, а уж в делах о наитягчайших преступлениях «следствие располагало ужасающей свободой в причинении боли любой степени», в первую очередь это касалось дел о преступлениях против государя — там «практически не было ограничений на применение пытки»[327].
Иностранцы дружно отмечают силу и жестокость власти мужа и отца в русской семье. С. М. Соловьёв деликатно формулирует: «…отношения мужа к жене и родителей к детям не отличались особенною мягкостью», объясняя это следующим образом: «Замечено, что особенно дают чувствовать свою силу низшим, слабым те, которые сами находились под гнётом чужой силы… Естественное влечение упражнять свою силу над слабым господствует, если не сдерживается нравственными сдержками и если виден ежедневный пример несдержанности»[328]. Жизнь женщины в семье не была даже ограждена законом, если за убийство мужа Уложение установило закапывать преступницу живой в землю, то «о наказании мужа за убийство жены Уложение промолчало»[329]. В конкретных случаях присуждали разные кары: «…в 1664 г. Иван Долгов убил жену за неверность; его наказали кнутом и отпустили на поруки… В 1674 г. Тотемского уезда крестьянин Баженов повинился: убил свою жену за то, что утаила она у него два аршина сукна сермяжного, а больше вины её не было, жил он с нею в совете; с пытки говорил то же. Воевода послал за указом в Москву. Здесь велели выписать случаи: стрельца Еремеева за убийство жены казнили смертию, убил её в пьяном виде; другой стрелец, тоже пьяный, зарезал жену за невежливые слова; здесь уже была причина гнева, и потому убийце отсекли левую руку да правую ногу; то же самое велено сделать и с Баженовым и потом освободить без поруки, „потому что убил жену не за великое дело“»[330].
Шотландец Патрик Гордон, много лет служивший в русской армии, пишет, что «московиты… угрюмы, алчны, скаредны, вероломны, лживы, высокомерны и деспотичны — когда имеют власть, под властью же — смиренны и даже раболепны, неряшливы и подлы, однако при этом кичливы и мнят себя выше всех прочих народов». По мнению Рейтенфельса, суровые порядки Московского царства всецело соответствуют духу самого народа: «…московские племена, будучи… за отсутствием у них мира и за непроцветанием у них наук совершенно неразвитыми, а скорее одичалыми, благодаря постоянным войнам, погрязли… сыздавна в ужаснейших преступлениях, не только кражах и убийствах, но безбоязненно совершали даже многое такое, чего нельзя и назвать честному человеку… и вполне, кажется, заслужили страдать от суровых властителей».
Совершенно иначе смотрит на дело Крижанич: «Из-за людодёрских законов все европейские народы в один голос называют это [Московское] преславное царство тиранским. И, кроме того, говорят, что тиранство здесь — не обычное, а наибольшее… Из-за этого русский народ снискал себе дурную славу у иных народов, кои пишут, что у русских, де, скотский и ослиный нрав, и что они не сделают ничего хорошего, если их не принудить палками и батогами, как ослов… Но ведь это сущая ложь. Ибо русские суть одного языка и одного племени и нрава с остальными славянами — с поляками, с поднепрянами, с хорватами и иными, кои не нуждаются в таком ослином обращении, но обходятся иными, более мягкими средствами. А то, что в нынешнее время многие русские люди ничего не делают из уважения, а всё [лишь] под страхом наказания, то причина этому — крутое правление, из-за которого им и сама жизнь опротивела, а честь и подавно. И несомненно, что если бы у самого немецкого или у какого-либо иного народа было такое крутое правление, то и у них нравы были бы такими же, как у нас, и ещё худшими. И я недаром говорю худшими, ибо они превосходят нас умом и хитростью, а тот, чей ум острее, может придумать больше преступлений и обманов».
В отношении Крижанича следует также отметить, что он единственный в русской литературе московского периода (представителем которой он всё же считается, несмотря на хорватское происхождение и католическое вероисповедание) ставит вопрос о том, как смягчить «крутое правление» и «людодёрские законы». В качестве лекарства от этой болезни он прописывал «дать каждому сословию подобающие, умеренные и по справедливости положенные привилегии… или права»: «…если [людям] в королевстве даны соразмерные привилегии, то на [королевских] слуг надевается узда, чтобы они не могли потакать всяким своим порочным прихотям и доводить людей до отчаяния. Это — единственное средство, которым подданные могут защититься от злодеяний [королевских] слуг; это единственный способ, который может обеспечить в королевстве правосудие. Если нет привилегий, то никакие запреты, никакие наказания со стороны короля не могут заставить [его] слуг отказаться от их злодеяний, а думников — от жестоких, безбожных людодёрских советов».
В связи с этим кажется странным, что такой тонкий исследователь, как В. Е. Вальденберг, не видит принципиальной разницы между мировоззрением Крижанича и других русских политических писателей и даже сближает его с Пересветовым[331]. Вот, например, принципиальная установка славянского мыслителя, неоднократно повторяемая в «Политике»: «Честь, слава, долг и обязанность короля — сделать свой народ счастливым. Ведь не королевства для королей, а короли для королевств созданы». Это совершенно западноевропейская по происхождению сентенция, не имевшая в ту эпоху русского аналога. И хотя Крижанич постоянно восхваляет «самовладство» (самодержавие) как идеальный государственный строй, реализация его предложений по переустройству московских порядков привела бы к демонтажу реального московского самодержавия. Вряд ли умный хорват этого не понимал.
Самодержавие и «абсолютизм»
Вторая половина XVII столетия считается эпохой расцвета европейского абсолютизма — якобы монархи прекращают совещаться с сословными представительствами и правят совершенно самовластно, опираясь на полностью подотчётную им бюрократию. Отечественная историческая наука традиционно полагает, что и Россия в это же время проходила «европейский путь развития своей государственности — от монархии с активно действующими сословно-представительными собраниями (Земские соборы) к торжеству абсолютистских, бюрократических методов управления»[332]. Выше уже говорилось о том, насколько Земские соборы по самой своей сущности отличались от европейских сословно-представительных учреждений. При всём очевидном увеличении объёма монархической власти в Европе она и в эпоху «абсолютизма» (да, именно в кавычках, ибо адекватность этого термина многими современными западными историками поставлена под вопрос[333]) была явлением принципиально иным, чем русское самодержавие.
Сравним Россию с признанным флагманом европейского «абсолютизма» той эпохи — Францией Людовика XIV. Бюрократический аппарат последнего в 1664 г. количественно превосходил романовских приказных в 1698 г. почти в 15 раз — более 45 тыс. против менее 3 тыс. Но характер службы французских и российских чиновников был совершенно различен: «Сорок пять тысяч владельцев должностей… — больших, средних и малых, — занимающих эти покупные административные должности, могут быть назначены, вознаграждены, повышены в должности, переведены на другую должность без ведома и вмешательства самого могущественного монарха в мире. Короли Франции самое большее, что могут, — назначать на должности первых президентов верховных судов (эти места непокупные) и жаловать патенты государственного советника (их три десятка) лучшим, самым усердным и самым любимым докладчикам в государственном совете (их восемьдесят, и они владельцы своих должностей). Король оставляет также за собой право, поскольку интендантские функции (будучи „поручениями“) зависят только от его воли, выбирать лично среди восьмидесяти докладчиков государственного совета тридцать администраторов, каждому из которых он потом доверит судьбу какого-нибудь финансового округа. Итак, сорока пяти тысячам владельцев своих должностей, независимым и даже несменяемым, противостоят менее ста пятидесяти высокопоставленных полновластных должностных лиц, отобранных и назначенных самим королём. В области судейских и административных должностей королевства вмешательство наихристианнейшего короля очень ограничено. Тот факт, что королевские грамоты, на основании которых происходит назначение на должности, подписаны королём, ничего в деле не меняет. Начальники любого управления, если только они не ведут безнравственный образ жизни и на них не налагает запрет канцлер (что случается крайне редко), если им не предъявляют обвинения в оскорблении Его Величества, в вероломстве или в измене, — самые свободные люди на свете»