Но и просто сборы налогов или недоимок также сопровождались массовыми и повсеместными злоупотреблениями властей. Вот что сообщали фискалы в 1712 г. о бесчинствах подьячих и солдат в Устюжском уезде: «…Они, подьячие и солдаты, приехав в волости… бьют без милости и тиранскими муками мучат: вешают в дыбы и на козле плетми свинцовыми бьют и огнём стращают. И в церковной трапезе батожьем и на козле бьют ругателски руки и ноги и зубы ломают. И многих жён за власы волочили и нагих девиц водили, также многих жён блудньм воровством силно бесчестили». Современный исследователь констатирует: «Необходимо признать, что в начале XVIII в. для русского человека угрозы, исходившие от произвола должностных лиц, были почти столь же актуальны, как и угрозы, исходившие от представителей криминального мира. В повседневном измерении ворвавшиеся в деревню разбойники были немногим страшнее нагрянувших по государеву указу лихоимцев. И от обеих этих угроз рядовой россиянин оставался почти в равной мере беззащитен»[413].
Разумеется, подобные безобразия делались без ведома верховной власти, последняя с ними даже пыталась бороться. Но найти управу на государевых людей было нелегко. Как писал И. Т. Посошков, «буде солдаты кого убьют или ограбят, то они ж будут и правы, а кого били иль грабили, то того ж и виноватым делали». Кроме того, именно радикальность государевых требований во многом провоцировала радикальный стиль их исполнения на местах. Да и сам самодержец в силу своего необузданного темперамента был скор на расправу и подавал подданным не лучший пример. Юст Юль описывает, например, эпизод, когда «царь, подъехав к одному простому солдату, несшему шведское знамя, стал безжалостно рубить его обнажённым мечом и осыпать ударами, быть может за то, что тот шёл не так, как хотел царь». Про то, как Пётр учил своих сановников уму-разуму дубинкой, сохранилось немало свидетельств. В 1705 г. в Полоцке государь в приступе ярости лично убил четырёх униатских монахов и приказал повесить священника.
Народное отношение к петровскому государству хорошо видно по подлинной эпидемии бегства с места проживания. Перепись 1710 г. зафиксировала уменьшение количества дворов почти на 20 % по сравнению с переписью 1678 г. Бежали на Дон, бежали за границу, прежде всего в Польшу, «по самым скромным подсчётам… не менее миллиона человек»[414]. По сообщению побывавшего в Польше в 1715 г. драгуна Семёна Шишланова, «признал он разных драгунских и пехотных полков беглых офицеров и драгун и солдат с лошадьми и с мундиром и со всею аммунициею, тысячи с 3 и больше [в другом месте он называет даже точную цифру — 3851], и живут они от Каменец-Подольского до Белой Церкви по разным местечкам и по сёлам, у польских панков, а иные драгуны и солдаты, женясь на польках, имена свои изменили, называются по-польскому».
Если уж убегали армейские, то крестьянам это было сделать ещё легче. В 1714 г. кабинет-секретарь А. В. Макаров писал в челобитной Петру, что из его вотчины Брянского уезда крестьяне из 15 дворов «с отцы, матерями, жёнами и детьми и свойственниками своими, покинув свои крестьянские жеребьи, с пожитками своими бежали за рубеж в Польшу, и отошед от тех деревень верст с 30, поселились и ныне живут в Мстисловском уезде, в селе Шумичах, и лошадей своих и всякий скот увезли с собою за рубеж». Макаров опасается, «чтобы также и достальные от тягостей подати туда же не ушли», а о беглых сообщает, что они крестьяне «прожиточные, а не убогие»[415].
«В 1724 г. стало известно, что по всей западной границе размещён лишь один драгунский полк, „которым… заставы содержать и беглецов удержать невозможно“, и на те заставы „приходят беглецы, собравшиеся многолюдством, с ружьем и с рогатины и с драгунами держат бой, яко бы неприятели“. Сенат в категорической форме предписал Военной коллегии усилить воинские контингенты на границах, „и буде которые беглецы учнут проходить насильно, и по таким злодеев стрелять из ружья“. Источники фиксируют, что в Сенате обсуждался даже вопрос о размещении всей армии вдоль границ, с тем чтобы создать заслон на пути беглых»[416].
Судя по делам о «непристойных речах», сохранившихся в архивах тогдашней политической полиции — Преображенского приказа и Тайной канцелярии, личность и деятельность царя-реформатора вызывали в народе резкое осуждение. «Какой де это царь, он де не царь — мироедец. Выел своё царство всё, а если де долго не изведетца и он де выест мирской и корнь»; «Какой он де государь, всех вытаскал в службу, всё царство запустошил…»; «Знатно де у него, государя, ума нет, немец де жалует, а своих де разоряет», — такие речи слышались среди крестьян. Посадский человек Сергей Губин в кабаке так отреагировал на тост за здравие монарха: «Я государю вашему желаю смерти, как и сыну его, царевичу, учинилась смерть». Подобные пожелания были не редкость и высказывались не только тяглыми людьми. Духовник царевича Алексея Яков Игнатьев сказал ему на исповеди в ответ на признание, что он желает смерти отца: «Мы и все желаем ему смерти для того, что в народе тягости много».
В 1704 г. нижегородский красильщик Андрей Иванов (скорее всего, старообрядец) явился к дворцовому Красному крыльцу и объявил за собой «государево дело»… на самого царя: «…пришёл я извещать государю, что он разрушает веру христианскую: велит бороды брить, платье носить немецкое и табак велит тянуть… А на Москве у него Андрея знакомцев никого нет и со сказанными словами к государю его никто не подсылывал — пришёл он о том извещать собою, потому что и у них посадские люди многие бороды бреют и немецкое платье носят, и табак тянут — и потому для обличения он, Андрей, и пришёл, чтоб государь велел то всё переменить». Участь этого диссидента была, конечно же, печальна — он погиб под пытками.
Много разговоров ходило о том, что царя подменили. Крепостной крестьянин Ф. Степанов заявил односельчанам: «Государя-де на Москве нет. Семь лет в полону, а на царстве сидит немчин… Есть ли б де он был государь, стал ли б так свою землю пустошить». Наконец, распространялась молва (главным образом в старообрядческих кругах), что на престоле воссел Антихрист. Роптали и бояре. Князь В. В. Долгорукий говорил царевичу Алексею, что если бы царица не сдерживала государев жестокий нрав, то «нам бы де жить нельзя» и он сам дезертировал бы к шведам. Вероятно, не будет преувеличением сказать, что Пётр был при жизни одним из самых непопулярных правителей России за всю её историю. «…Недовольство русских — всеобщее…», — писал Уитворт. «…Царя любят только его солдаты, а дворяне и народ его смертельно ненавидят…», — сообщал французский агент Гроффей.
Оппозиция налицо, но можно ли считать её в строгом смысле слова политической? Был ли заговор Цыклера — Соковнина 1697 г. действительно попыткой государственного переворота, или это просто пьяные разговоры, из которых с помощью нещадных пыток слепили «дело»? Так или иначе, но «после этого процесса… до… 1718 г. в делах Преображенского приказа не обнаружено материалов о привлечении бояр к суду за участие в заговоре или в открытых выступлениях против Петра I»[417]. «Заговор царевича Алексея» в точном смысле слова заговором назван быть не может: «Долгое следствие по делу царевича не принесло доказательства настоящего заговора… Единственными реальными заговорщиками были царевич Алексей и правительство императора Карла VI в Вене… При этом выяснилось, что царевич пользовался широчайшим сочувствием»[418]. Датский посол Вестфалей сообщал на родину: «…число тех, кто желал, чтобы корона осталась в потомстве старшего принца [Алексея Петровича], так велико, что царю по необходимости придётся встать на путь лицемерия в отношении многих людей, если он не хочет срубить головы всему своему духовенству и дворянству». И действительно, Пётр, казнив ближайших единомышленников и слуг царевича, в дальнейшем свернул расследование — ликвидировать оппозицию такого масштаба было невозможно.
Но было сопротивление петровскому государству и с оружием в руках. В сибирском городе Тара в 1722 г. местные жители — старообрядцы — отказались присягать неизвестному преемнику императора по новому закону о передаче престола, посчитав, что речь в указе идёт о присяге антихристу, имени которого нельзя назвать. На подавление бунта были отправлены воинские части, его главари после недолгого боя взорвали себя порохом.
Главной причиной Астраханского восстания 1705–1707 гг., наряду с ростом налогов и всевозможными вопиющими злоупотреблениями местной администрации, стали насилия и издевательства, которым подвергались астраханцы, носившие бороды и русскую одежду. Воевода Т. Н. Ржевский активно и жёстко проводил в жизнь петровские указы о брадобритии и ношении в городах «немецкого платья» и взыскании пошлин с бородачей (у них воеводские прислужники «усы и бороды ругаючи обрезывали с мясом») и тех, «кого в русском платье поймают». Избавившись от царской администрации, астраханцы (вос)создали структуру выборного земского управления — почти восемь месяцев «чётко работавшую систему государственных органов, которая… успешно справлялась с функциями управления, обеспечивая внутренний порядок и защиту контролируемой ими территории»[419].
Но, конечно, наибольший размах имело восстание донских казаков во главе с Кондратием Булавиным в 1707–1708 гг., начавшееся как протест против попытки царской администрации насильственно вернуть с Дона беглых крестьян. Интересно оно, однако, не только масштабом, но и идеологией. Булавин, кажется, единственный из вождей казацких (не говоря уже о всех иных) восстаний, отказавшийся от «наивного монархизма» (царь хороший — бояре плохие, самозванчество и т. д.) и попытавшийся сформулировать контрактно-правовое обоснование своего мятежа против законной власти. В одной из своих грамот он прямо заявил, что на несоблюдение казачьих прав готов ответить сменой подданства. Правда, это решение ему приходится подкреплять уж совсем фантастическими угрозами, якобы исходящими от верховной власти, вплоть до насильственной эпиляции интимных мест: «А если царь нам не станет жаловать, как жаловал отцов наших и дедов и прадедов, или станет нам на реке какое утеснение чинить и мы войском от него отложимся и будем милости просить у Вышнего Творца нашего Владыки, также и у Турского царя, чтоб Турский царь нас от себя не отринул; и потому мы от своего Государя отложимся, что нашу веру христианскую в Московском царстве перевел, а у нас ныне отнимает бороды и усы, также и тайные уды у жён и у детей насильно бреют».