«Один из самых больших и нахальных взяточников елизаветинского времени, симбирский воевода [А. А.] Ходырев, был уличён в том, что брал взятки с рекрутов, за взятки освобождал воров от следствия, брал поборы и взятки с населения, вымогая их угрозами, „держивал в тюрьмах более 600 человек колодников и брал с них взятки ж, а кто не дает, о таковых долго времени дел не решал“; сыскивал разных иноверцев и инородцев и держал их в цепях из-за взяток, самовольно переделывал официальные бумаги после их подписи и скрепы… совершал всякие кражи и злоупотребления по делу охраны заповедных лесов и т. д.»[440].
Смоленский губернатор И. З. Аршеневский и его помощники в начале 1760-х гг. прославились тем, что вымогали взятки за выдачу жалования военным чинам, служившим на польской границе. Губернская канцелярия при этом предприимчивом администраторе обдирала любого просителя как липку — например, «смоленский шляхтич Потёмкин… должен был заплатить… „Аршеневскому 25 червонных, 70 рублевиков, лошадь в сорок Рублёв, сена 440 пудов, прокурору Волынскому — 2 лошади в 120 рублёв, секретарю Ефиму Мордвинову — 10 рублёв и девку, канцеляристу Комлеву — 20 рублёв да малаго“»[441]. По делу Главной соляной конторы, начатому в 1775 г., выяснялась утрата казённых денег за семь лет в размере почти трёх с половиной миллионов рублей, «что составляло 10 % тогдашнего годового бюджета России! И все эти непорядки Главная контора объясняла тем, что счета и архивы не разобраны. Комиссия [по расследованию этого дела] признала виновными множество лиц, начиная с президента [конторы] Маслова и не исключая и доносителя Шапкина; на всех них был сделан начет свыше 1 000 000 р., в том числе на Маслова до 400 000 р. Маслов в это время уже умер, и в смысле возмещения казённого ущерба были собраны, конечно, совершенно ничтожные суммы…»[442].
При таком размахе чиновничьего воровства мудрено ли, что «[в] 1760-х гг. прусские налоговые поступления были больше российских, в то время как население было меньше в 3 раза»[443].
Правда, следует заметить, что для основной массы чиновников-канцеляристов другого способа пропитания, кроме мздоимства и лихоимства, фактически не существовало, ибо государство на их жалованье экономило. «Чиновники малым жалованьем и лишением всех средств к содержанию себя приводимы бывают в необходимость делать злоупотребления» (С. А. Тучков). До екатерининских преобразований 1760-х гг. большинство чиновников местной администрации жалованья не получали вообще, а оклады были ничтожны — даже в Москве канцелярист получал 80 руб. в год, в провинции — 31, а то и 18[444].
Власть неоднократно официально признавала существование страшной язвы коррупции, разъедавшей государство. «С каким Мы прискорбием, по нашей к подданным любви, должны видеть, что установленные многие законы для блаженства и благосостояния Государства своего исполнения не имеют, от внутренних общих неприятелей, которые, свою незаконную прибыль присяги, долгу и чести предпочитают; и равным образом чувствовать, что вкореняющееся также зло пресечения не имеют…
Несытая алчба корысти до того дошла, что некоторый места, учрежденыя для правосудия, сделались торжищем, лихоимство и пристрастие предводительством Судей, а потворство и упущение одобрение беззаконникам; в таком достойном сожаления состоянии, находятся многие дела в Государстве… Многия вредныя обстоятельства у всех пред глазами, продолжение судов, во многих местах разорении, чрез меру богатящиеся Судьи, бесконечный следствии, похищение Нашего интереса, от тех, кои сохранять определены, воровство в продаже соли, при наборе рекрут, и при всяком на народ налоге в необходимых Государству нуждах, всё оное неоспоримыя доказательства, открывающий средства к пресечению общаго вреда», — говорится в именном указе Елизаветы 1760 г.
Специальный антикоррупционный манифест 1762 г. Екатерины II гласил: «Мы уже от давнего времени слышали довольно, а ныне и делом самым увидели, до какой степени в государстве нашем лихоимство возросло. Ищет ли кто места — платит, защищается ли кто от клеветы, — обороняется деньгами, клевещет ли на кого кто — все происки свои хитрые подкрепляет дарами. Напротиву того, многие судящие освящённое своё место, в котором они именем нашим должны показывать правосудие, в торжище превращают и мздоимством богомерзким претворяют клевету в правильный донос, разорение государственных доходов в прибыль государственную, а иногда нищего делают богатым, а богатого нищим».
Но эти призывы оставались втуне; шли годы, издавались новые указы со старыми сетованиями. В конце екатерининского правления, по свидетельству Массона, «[в]сякий, через чьи руки проходила некоторая сумма казённых денег для выполнения какого-либо поручения, нагло удерживал от неё половину, а потом делал представление о том, чтобы получить больше, — под тем предлогом, что сумма была недостаточна». «Воровство, — писал тот же мемуарист, — порок, неотделимый от русского управления, и коренится он в национальном характере, в испорченности нравов, недостатке честности и общественного самосознания… Не думаю, что найдётся на земле ещё один такой народ, до такой степени склонный присваивать чужое добро: от первого министра до главнокомандующего армией, от лакея до солдата, все воруют, грабят и жульничают». Конечно, были и честные чиновники, и один из них хорошо известен — Гавриил Романович Державин. Но как характерен следующий эпизод: когда возникло подозрение о том, что он получил взятку, и Державин потребовал расследовать это дело, Екатерина II только равнодушно заметила: «Ну что следовать? Ведь это и везде водится».
И нельзя сказать: дескать, да, воровали, но и дело делали. Блестящие успехи во внешней политике затмевают весьма неприглядную жизнь русской провинции. Например, областная администрация не могла справиться с важнейшей своей задачей — обеспечением безопасности обывателей. «…Жалобы наказов 1767 года и не прекращавшиеся в 70-х годах разбои ясно показывают, что борьба с разбоями как обычных органов областного управления, так и экстренных органов, учреждавшихся для этой цели правительством, оказывалась совершенно безуспешной. Все областные правители от губернаторов до городовых воевод оказывались здесь равно неудачливыми…»[445]. «Разбои тогда только… затихали, когда государство употребляло значительные военные силы против них…»[446].
Правда, и преступность была гомерическая. Например, «[нападения разбойников на Волге и погони за ними были явлением чуть ли не обыденным; на великой русской реке часто слышались не только ружейные выстрелы, но и пушечные залпы, причём не всегда можно было отличить настоящих разбойников от людей, вооружённых для своей защиты»[447]. На Саратовщине, рассказывает Н. Г. Чернышевский, ссылаясь на воспоминания своей бабушки, тогда водились «солидные большие шайки формальных разбойников… с прочными, укреплёнными жилищами — вроде городков или деревянных фортов, в лесах нагорной (западной) стороны Волги».
Но неспокойно было и в столицах. Екатерина II в 1762 г. жаловалась, что не только около Петербурга, но и в самом городе происходят «беспокойства проходящим и проезжающим, по улицам мёртвые тела находятся, а в домах грабежи на подобие разбоя». «Личная безопасность даже в таком городе, как Москва, сколько-нибудь гарантировалась лишь войсками, стоявшими в городе; едва они покинули город, как грабежи и разбои делаются обыденным явлением…»[448]. Даже члены царствующего дома не всегда чувствовали себя в безопасности. «Сохранилось собственноручное письмо [тогда ещё цесаревны] Елизаветы из Царского Села к одному из своих служителей в Петербурге от 22 июня 1735 г.: „Степан Петрович! Как получите сие письмо, в тот час вели купить два пуда пороху, 30 фунтов пуль, дроби 20 фунтов и купивши сей же день прислать к нам сего ж дня немедленно, понеже около нас разбойники ходят и кросились меня расбить“»[449].
Причём разбоем промышляли не только беглые крестьяне или солдаты, но и вполне «социализированные» представители «благородного сословия». Так, «[в] конце 40-х годов рязанские помещики, братья Ракитины, подпоручик, сержант и каптенармус лейб-гвардии Измайловского полка, находясь дома в отпуску, нападали на соседние селения, наезжая на них во главе целых отрядов своих дворовых и крестьян… они же ограбили ехавшего из Москвы в Рязань Преображенского полка капитан-поручика князя Щетинина, избили его жену, тёщу и бывших с ним людей, завезли к себе „аки бы в полон и говорили жене и тёще всякия грубые слова и насмехаясь низкими до земли поклонами, аки бы прося о своих поступках прощения“…
Лет десять спустя после безобразий Ракитиных разыгралась ссора между владимирскими помещиками, титулярным советником и подполковником Зубовыми с одной стороны, и ротмистром л[ейб]-гв[ардии] конного полка Анненковым — с другой, во время которой первые совершили разбойнический наезд на своего врага, расстреляли иконы, ограбили пожитки и увезли самого Анненкова в плен; а этот последний, напав на Зубовых, отнял у них хлеб и сено и даже убил нескольких крестьян»[450].
«Наезды помещиков друг на друга были явлением обыденным: они происходили в Орловской, Тульской, Воронежской, Псковской и других губерниях. В архиве Сената до сих пор хранится множество документов, относящихся до своеволия, самоуправства помещиков и захвата ими чужой собственности… Собирая вокруг себя огромную дворню, помещики ходили друг на друга войною. Победивший загонял к себе скот побеждённого, отбирал от него хлеб и имущество… Удовлетворения обиженному не существовало. Чем сильнее и богаче был помещик, тем труднее было до него добраться представителю власти — огромная толпа вооружённых людей не пускала капитана-исправника в дом своего помещика… в конце XVIII столетия 101 человек тамбовских дворян были под судом, и большинство из них судилось за взятки, буйство, грабежи и воровство»