<…> Всё это было известно Николаю I, но никаких мер не принималось, более того, Писареву „высочайше“ было пожаловано в середине 40-х годов придворное звание камергера…»[589]. В 1848 г. он был назначен олонецким губернатором, а в 1851-м — тихо уволен со службы и удалился в имение писать мемуары.
Сенатская ревизия 1845 г. обнаружила лихоимство огромного размаха сибирского генерал-губернатора В. Я. Руперта. «Так, в 1838 г. Руперт запретил свободную торговлю хлебом якобы „впредь для удовлетворения казённых потребностей“, и хотя в 1839 г. Комитет министров отменил это постановление, но генерал-губернатор „продолжал воспрещать свободу в покупке хлеба и разрешал это только некоторым лицам по своему усмотрению… по продовольственной части, по заготовлению казённого вина и по другим предметам происходили весьма важные злоупотребления, тягостные для жителей, разорительные для промышленников и вредные для казны“. Вполне естественно, что разрешение приобретать хлеб „некоторым лицам“ было связано с получением администрацией колоссальных доходов. Руперт, как вскрыла ревизия, устанавливал самостоятельно новые налоги с местного населения. „Сборы эти, — писал министр юстиции [В. Н. Панин], — были употребляемы им на расходы, не определённые законом, или на замену вещественных повинностей денежными, или, наконец, на такие статьи, которые были уже внесены в высочайше утверждённую смету земских повинностей“, т. е., иными словами, на фиктивные расходы»[590]. Тем не менее Руперту было позволено «по прошению» уволиться в отставку.
Известны также судебные дела о злоупотреблениях курских губернаторов А. С. Кожухова (1831) и А. П. Устимовича (1850) и псковского губернатора Ф. Ф. Бартоломея (1846), лишившихся своих должностей, но в большинстве случаев до суда не доходило — коррумпированные губернаторы без шума удалялись на покой или меняли место службы. Так, например, пензенский правитель Ф. П. Лубяновский, имевший самую скверную репутацию, переместился в Подольск, а не менее одиозный симбирский, И. П. Хомутов, — в Вятку. Но были фигуры несменяемые, несмотря на дурную славу, окружавшую их. Самый яркий пример — хозяин Пензы в 1831–1859 гг. А. А. Панчулидзев. «Не говоря уже о взяточничестве „со всех и вся“ и различного рода казнокрадстве, он вёл себя как средневековый турецкий паша в завоёванной области, покрывал любые преступления, включая и убийства… И только в конце 1856 г. штаб-офицер корпуса жандармов Тарновский сообщил в III отделение в весьма деликатных выражениях: „Земская полиция и городничие, имея по делам отношения к губернскому правлению, говорят, должны поддерживать оные деньгами, а также утверждают, что кроме губернского правления многие исправники, судьи и проч, имеют свои установленные ежегодные отношения к начальнику губернии и чиновнику особых поручений Караулову, которыми и поддерживаются на своих местах“… „Относительно нравственного убеждения большинства лиц чиновников и служащих, — говорилось в том же сообщении, — к сожалению, по справедливости должно сказать, что многие наблюдают свои выгоды и установление благодарности и поборы, не считают взятками, о совершенном же бескорыстии по службе не имеют понятия“… несмотря на изменившуюся общественную обстановку… никакого отклика на это сообщение не было. И только статья в третьей книге „Голосов из России“, издававшихся А. И. Герценом, о так называемом „Танеевском деле“ — вопиющем произволе, связанном с уголовным преступлением, совершённым саранским исправником Федорчуковым при попустительстве Панчулидзева, — заставила в 1858 г. направить в Пензу сенаторскую ревизию во главе с сенатором С. В. Сафоновым. В результате этой ревизии, обнаружившей величайшие безобразия, Панчулидзева после 28-летнего пребывания на посту губернатора удалили со службы»[591].
Николаю I приписывают слова о том, что из всех российских губернаторов не берут взяток только двое — киевский, И. И. Фундуклей, т. к. слишком богат, и ковенский, А. А. Радищев, т. к. слишком честен. Вероятно, это преувеличение, но довольно показательное.
Мздоимство и лихоимство провинциального чиновничества среднего и низшего звена — и коронного, и выборного — как было, так и оставалось нормой. Дельвиг рассказывает: «Нижний [Новгород] был тогда [в 1840-х гг.] городом, в котором взятки брались почти всеми, без всяких церемоний. Если купцы и другие обыватели не находили нужным к кому-либо из властей приносить по большим праздникам в подарок деньги, то приносили фрукты, чай, кофе, рыбу, вино и т. п.». Дмитриев так описывает ситуацию в Симбирске во второй половине 1830-х гг.: «Добрый человек был здесь тот, который берёт большими кушами и с разбором, то есть знает, с кого и за какое дело взять, и который возьмёт, да и сделает: такой человек берёт взятки систематически и сверх того приобретает себе друзей в тех, кому он нужен, потому что на него им всегда можно уже надеяться. — Дурной человек здесь тот, кто берёт со всякого, что попадётся, и который ни для кого ничего не сделает и не умеет сделать: губернатор, Иван Петрович Хомутов, почитался здесь дурным человеком! — А прекрасный человек назывался здесь тот, который сам даёт взятки и сверх того поит шампанским… Даже симбирские нищие были в то время обложены от полицеймейстера ежемесячным оброком. 1837 года каждый нищий платил по пятиалтынному в месяц, то есть по 69 копеек по тогдашнему курсу, а с нового 1838-го стали платить по двугривенному, то есть по 92 копейки. — Это все знали и говорили об этом открыто».
«В прежние годы слышны были жалобы на лихоимство в присутственных местах, как духовных, так и светских, но никогда жалобы сии не были столь многочисленны, как ныне! Это язва, поедающая благоденствие нашего Отечества, и общий вопль возносится в сем отношении со всех концов России», — говорится в отчёте III отделения за 1841 г. Особенно печальным было, по общему мнению, состояние судов: «Судебные места… находятся в таком же положении, как они были в конце минувшего столетия. Новое поколение приказнослужителей не изменяет обычаям предков: та же продажность в судах; те же обветшалые формы делопроизводства многосложного, запутанного и тёмного, которое, утомляя внимание присутствующих, представляет удобство и простор ябеде и злоупотреблению», — сообщает III отделение в 1842 г.
«Массовое казнокрадство наблюдалось не только в гражданском, но и в военном ведомстве и считалось обычным явлением. Так, генерал [И. С.] Вдовиченко в „Записках о Крымской войне“ пишет: „…полковые и батарейные командиры в прошлую кампанию [в 1853 г.] в княжествах придунайских так набили себе карманы и порядочные куши отправили в Московский Опекунский Совет, о чём когда узнал кн. [М. Д.] Горчаков, то хотел назначить следствие. Насилу его отговорили приближённые, что так водилось всегда“. Многочисленные источники подтверждают это положение. „Экономия“ на фураже считалась совершенно невинной»[592].
По подсчётам М. И. Венюкова, общая сумма чиновничьего казнокрадства «составляла около трети государственных расходов»[593].
Никитенко в 1844 г. пишет о коррупции как о своего рода «порядке»: «…порядок этот странный, удивительный, но прочно укоренившийся у нас. Он состоит из злоупотреблений, беспорядков, всяческих нарушений закона, наконец сплотившихся в систему, которая достигла такой прочности и своего рода правильности, что может держаться так, как в других местах держатся порядок, закон и правда».
«Вся Россия была в крепости»
Россия в первой половине XIX столетия на общеевропейском фоне всё более и более выглядела социально-политическим анахронизмом. Конституционные монархии в это время — уже правило, а не исключение. В 1809 г., после свержения короля Густава IV Адольфа, в Швеции была принята новая конституция, значительно расширившая права риксдага и провозгласившая свободу печати. Норвегия, связанная со Швецией унией, обладала собственной конституцией с 1814 г. В Испании в указанный период конституция принималась четырежды: в 1812, 1834, 1837 и 1845 гг. Во Франции после падения Наполеона с 1814 по 1852 г. тоже сменилось четыре конституции, одна из них (1848 г.) и вовсе республиканская. Режим власти императора Наполеона III, несомненно, авторитарный, тем не менее не запретил республиканскую оппозицию в парламенте. В 1815 г. конституция была принята в Нидерландах. Конституционными сделались большинство германских княжеств: Вюртемберг (1815), Саксен-Веймар-Эйзенах (1816), Баден (1818), Бавария (1818), Ганновер (1819), Гессен (1820), Брауншвейг (1830), Саксония (1831), Шлезвиг-Гольштейн (1834). Отпавшая от Нидерландов после революции 1830 г. Бельгия превратилась в парламентскую монархию по конституции 1831 г. В Греции в ходе борьбы за освобождение от турецкого ига провозглашались две республиканские конституции, затем утвердилась монархия, с 1844 г. — конституционная. В 1822 г. была принята конституция Португалии, в следующем году отменённая, но в 1834 г., после гражданской войны, восстановленная. В 1848 г. конституционной монархией стал Пьемонт. В самом стойком оплоте европейского абсолютизма — Дании — в 1849 г. появились конституция и двухпалатный парламент.
Наконец, даже Пруссия, с которой Николай Павлович был связан как родственными узами, так и милитаристскими пристрастиями, в 1850 г. обрела Конституционную Хартию. Двухпалатный ландтаг получил право законодательной инициативы и принятия законов (которые затем утверждались королём). Прусская конституция считается очень консервативной, но многие её положения подданным Российской империи могли показаться сказочными: «Все пруссаки равны перед законом. Сословные преимущества уничтожаются»; «Свобода религии, образования религиозных обществ… и домашнего или публичного отправления религиозных церемоний неприкосновенна. Пользование гражданскими и гражданско-политическими правами независимо от вероисповедания»; «Каждый пруссак имеет право свободно выражать свои мнения словом, письмом, печатью и изображениями. Цензура не может быть введена; всякого рода другое ограничение свободы прессы возможно только законодательным порядком»; «Все пруссаки имеют право, без предварительного разрешения властей, мирно и без оружия собираться в закрытых помещениях. Это постановление не относится к собраниям под открытым небом, которые требуют предварительного разрешения власти на основании закона»; «Все пруссаки имеют право образовывать общества для таких целей, которые не подлежат действию уголовных законов… Политические союзы могут быть подвергнуты ограничениям и временным запрещениям в законодательном порядке»; «Тайна переписки неприкосновенна. Ограничения, необходимые при уголовных следствиях и в случаях войны, устанавливаются законом»; «Законодательная власть осуществляется совместно королём и обеими палатами. — Согласие короля и обеих палат необходимо для каждого закона»; «Всякий пруссак, которому исполнилось 25 лет и который имеет избирательное право в той общине, в которой он живёт, является избирателем первой степени» и т. д.