Замечательно, что на следующих выборах Кошелёва забаллотировали двумя третями голосов: «Съехались… чуть-чуть не все дворяне, имевшие право голоса. Приехали даже такие дворяне, которые, хотя не могли действовать шаром, но тем усерднее всюду рассказывали о моих недворянских стремлениях и действиях. Губернский предводитель Н. Н. Реткин громко и везде осуждал мои действия. „Не таким, — говорил он, — должен быть предводитель дворянства: если я увижу, что мой брат дворянин зарезал человека, то и тут пойду под присягу, что ничего о том не знаю“… Выбрали в предводители старика Штурма, который во всё трёхлетие ничего не делал. При нём случилось, между прочим, следующее. Поселился в с. Смыкове молодой помещик С., страстный охотник до женского пола и особенно до свеженьких девушек. Он иначе не позволял свадьбы, как по личном фактическом испытании достоинств невесты. Родители одной девушки не согласились на это условие. Он приказал привести к себе и девушку, и её родителей; приковал последних к стене и при них изнасильничал их дочь. Об этом много говорили в уезде, но предводитель не вышел из своего олимпийского спокойствия; и дело сошло с рук преблагополучно».
Таким образом, пресечение барских беззаконий в значительной степени зависело от позиции дворянских предводителей — а таких, как Кошелёв, было меньшинство. Попавшихся извергов карали (к 1 января 1854 г., по данным МВД, в опеке находилось 193 имения, а некоторых ссылали в Сибирь), но многие ли попадались? МВД в 1848 г. сообщает, что смоленские крестьяне за свои жалобы «ближайшему начальству… подвергались… полицейскому наказанию, а о жалобах их губернатор поставлял секретно на вид местным предводителям дворянства».
И проблема ведь не только в отдельных эксцессах, а в самой системе, где одни люди являлись собственностью других, и телесные наказания, не доходившие до смертоубийства, были узаконенной повседневной нормой. По подсчётам американского историка Стивена Хока, в одном тамбовском имении князей Гагариных «в течение двух сельскохозяйственных лет — с сентября 1826 г. по август 1828 г. включительно — порке подверглось по крайней мере 79 % взрослого мужского населения, причём 24 % — более одного раза», что сопоставимо с количеством порок на плантациях американского Юга[595].
К розгам прибегали даже вполне гуманные помещики. Так, А. И. Дельвиг вспоминает о сборе недоимок в нижегородском имении своего тестя Н. В. Левашова: «Старшины приносили оброчные деньги, которые могли собрать с крестьян… и приводили с собою тех недоимщиков, которые мало или ничего не уплатили… Тех и других, по приказанию бурмистра, бывшие при конторе рассыльные из крестьян секли розгами и весьма сильно, особенно последних, которые часто во время наказания, чтобы избавиться от дальнейшего сечения, вынимали из сапога немного денег, и когда их снова принимались сечь, уплачивали ещё несколько рублей, ими запрятанных в одежде. Вопли подвергавшихся сечению доходили часто и до господского дома, стоявшего недалеко от конторы, в которой происходили экзекуции. Эти еженедельные сечения мне крепко не нравились. Не могли они нравиться и тестю моему, человеку чрезвычайно доброму и жившему многие годы в обществе декабристов, а потом Чаадаева и других лиц, отличавшихся хорошим образованием. Но деньги были крайне нужны, недостаток в них был тем невыносимее, что все считали тестя моего богатым человеком, как он и сам считал себя, других же средств к более исправному получению оброка он не видал и потому свыкся с этим еженедельным сечением». П. А. Кропоткин, рассказывая о том, как его отец велел дать сто розог дворовому человеку за разбитые тарелки, добавляет: «А между тем отец мой был не из жестоких помещиков. Наоборот, слуги даже и мужики считали его хорошим барином». Земский деятель В. М. Хижняков, вспоминая, какое тягостное впечатление на него, ребёнка, производили еженедельные (субботние) порки крепостных в имении его родственников, отмечает: «Они [дядя и тётя] были добрые люди, и я не помню, чтобы в обращении с прислугой и рабочими они прибегали к физическим воздействиям. Но они признавали необходимость и спасительность розги».
С другой стороны, постоянный фон вроде бы тихой и стабильной николаевской эпохи — покушения на жизнь помещиков со стороны крепостных. По данным МВД (привожу только некоторые цифры), в 1837 г. было убито 12 помещиков, в 1840-м — тоже 12, в 1842-м — 15, в 1843-м — 11, в 1848-м — 8, в 1853-м — 10. Одно из таких убийств ярко описано М. П. Погодиным в письме Н. В. Гоголю от 6 мая 1847 г. (этот случай, произошедший в 1846 г., упомянут и в отчёте МВД): «В Калужской губернии один [помещик] (Хитров [точнее, Хитрово]) блудил в продолжение 25 лет со всеми бабами, девками — матерями, дочерьми, сёстрами (а был женат и имел семейство). Наконец какая-то вышла из терпения. Придя на работу, она говорит прочим: „Мне мочи нет, барин всё пристаёт ко мне. Долго ль нам мучиться? Управимся с ним“. Те обещались. Всех было 9, большею частию молодые, 20, 25, 30 лет. Приезжает барин, привязал лошадь к дереву, подошёл к женщине и хлыстнул её хлыстом. Та бросилась на него, прочие к ней на помощь, повалили барина, засыпали рот землёю и схватились за яйца, раздавили их, другие принялись пальцами выковыривать глаза и так задушили его. Потом начали ложиться на мёртвого и производить над ним образ действия: как ты лазил по нас! Два старика стояли одаль и не вступались. Когда бабы насытили свою ярость, они подошли, повертели труп: умер, надо вас выручать! Привязали труп к лошади, ударили и пустили по полю. Семейство узнало, но не рассудило донести суду, потому что лишилось бы десяти тягол (оно было небогато), и скрыло. Лакей, рассердясь на барыню, прислал чрез месяц безыменное письмо к губернатору, и началось следствие. Девять молодых баб осуждены на плети и каторгу, должны оставить мужей и детей. Как скудна твоя книга [„Выбранные места из переписки с друзьями“] пред русскими вопросами!»
И это только удавшиеся покушения! Кроме того, бывало, крепостные в отместку подвергали хозяев ответным поркам. Например, в 1849 г. «[в] Орловской губ. четверо дворовых людей… помещика капитана Акатова высекли своего владельца ременным арапником, дав ему 30 ударов…» (из отчёта МВД). И, наконец, множество бунтов, которые часто приходилось усмирять с помощью воинских команд. Самый кровопролитный произошёл в 1853 г. в ставропольском селе Маслов Кут, крестьяне которого отказывались подчиняться помещику Калантарову. Ставропольский губернатор генерал А. А. Волоцкой, герой Кавказской войны, прибывший на их усмирение, велел стрелять картечью. По его донесению, «14 картечными выстрелами было убито 86 мужчин, 35 женщин, ранено 149 человек». В мемуарах В. В. Берви-Флеровского говорится о 416 убитых. На Урале в 1841 г. во время подавления бунта крепостных рабочих Ревдинского завода Демидовых военные убили, по официальным данным, 33 человека, по сообщению местного очевидца — 169.
Прощаясь с тяжёлой темой крепостного права, приведу глубокое размышление Н. Е. Врангеля, всецело соглашаясь с автором: «Крепостной режим был ужасен не столько по своим эпизодическим явлениям, как по самому своему существу. Я не оговорился, употребляя выражение „крепостной режим“ вместо принятого „крепостное право“. Последнее имеет в виду зависимость крестьян от своих владельцев. Но не только крестьяне были крепостными в то время — и вся Россия была в крепости. Дети у своих родителей, жёны у своих мужей, мужья у своего начальства, слабые у сильных, а сильные у ещё более сильных, чем они. Все, почти без исключения, перед кем-нибудь тряслись, от кого-нибудь зависели, хотя сами над кем-нибудь властвовали. Разница между крепостными крестьянами и барами была лишь в том, что одни жили в роскоши и неге, а другие — в загоне и бедноте. Но и те и другие были рабами, хотя многие этого не сознавали. Я помню, как на одном званом обеде генерал, корпусный командир, бывший в первый раз в этом доме, приказал одному из гостей, независимому богатому помещику, которого он до этого никогда в глаза не видел, выйти из-за стола. Какое-то мнение, высказанное этим господином, генералу не понравилось. И этот независимый человек немедленно покорно подчинился. Крепостной режим развратил русское общество — и крестьянина, и помещика, — научив их преклоняться лишь перед грубой силой, презирать право и законность».
Глава 71855–1894 годы
Призрак конституции
Бесславное крушение николаевского режима нанесло русскому самодержавию тяжелейший удар. То, что ещё недавно могло казаться блистательной альтернативой «гниющему», погрязшему в скверне парламентской демагогии и лицемерия Западу, на очной ставке с последним явило свою полную несостоятельность. Но решительное вступление Александра II на путь реформ воскресило надежды на прогрессивную роль российской монархии — раз она оказалась способной на эту «революцию сверху», значит, в ней сохраняется ещё творческое начало, значит, она ещё способна на обновление и себя, и империи! Впрочем, в мечтаниях образованного общества, замаскированно проникавших в осмелевшую легальную печать, реальному самодержавию предназначалась лишь почтенная, но скромная роль временного, переходного моста к более совершенному политическому строю. (Не говорим сейчас о разного рода революционерах, стремившихся к немедленной ликвидации власти Романовых или даже к полному истреблению императорской фамилии, — о них речь впереди.) Это казалось так очевидно, ведь практически вся Европа стала конституционной, в 1867 г. — даже последний оплот консерватизма, империя Габсбургов. Под душным колпаком «официальной народности» сформировались целые направления общественной мысли, чьи политические теории и практические предложения теперь стали достоянием гласности.
Западники в лице т. н. государственной школы историков и юристов считали, что Великие реформы открывают новую главу русской истории — период «раскрепощения сословий», сменяющий длительную, тяжёлую, но исторически необходимую эпоху государственного «закрепощения». «Только в настоящее время, — писал в 1866 г. Б. Н. Чичерин, — с освобождением крестьян, Россия совершенно стала на новую почву. Теперь она устраивает свой гражданский быт на началах всеобщей свободы и права».