Критерии, по которым назначались цензурные кары, были весьма расплывчаты, и часто последние являлись просто следствием административного произвола. Д. Милютин хорошо описал в мемуарах психологию пореформенной бюрократии, всё ещё сохранявшей предрассудки прежней эпохи: «Придавали слишком большую важность каждой газетной статье… надеялись на благотворное влияние гласности… но вместе с тем по старой привычке не могли переносить хладнокровно ни одной печатной строки, почему-либо неприятной или с правительственной точки зрения, или даже для известных личностей. Наши государственные люди не только смущались содержанием газетных и журнальных статей, но даже жаловались на то, что эти статьи пишутся не тем языком, к которому привыкли в официальной переписке или в дипломатических депешах… При той щекотливости, с которою привыкли у нас смотреть на всё печатное, при чрезмерной боязни гласности и откровенного выражения мнений — немыслимо формулировать не только в законе, но и в самой подробной инструкции пределы допускаемой свободы печати».
Немудрено, что даже и «Временные правила» легко нарушались. В 1866 г. во внесудебном порядке были закрыты «нигилистические» журналы «Современник» и «Русское слово». В 1868 г. та же участь постигла аксаковскую «Москву», при том, что юридически к ней невозможно было придраться. Это, в сущности, признал сам министр внутренних дел Тимашев. В его рапорте Сенату говорилось, что газета имела «вредное направление» вследствие принятой ею постоянной линии — распространять «вредные учения, касающиеся основных начал народной жизни, государственного устройства, религии и нравственности, и при том в такой форме, которая не представляет в каждом отдельном случае явного и осязательного преступления, предусмотренного законами уголовными»!
Как отмечал А. В. Головнин, высшая бюрократия не хотела «признавать за новым законом о печати настоящего его смысла, т. е. согласия правительства на больший простор печати, и старалась посредством предостережений и запрещений достигнуть невозможного — чтоб периодическая пресса писала, как благоугодно правительству. Если правительство желает этого, то новый закон бессилен, и предварительная цензура составляет более действительное средств [о]».
Отмена предварительной цензуры в 1870-е гг. была практически «обнулена». В журнале М. М. Стасюлевича «Вестник Европы» многократно вырезались из уже отпечатанных номеров «внутренние обозрения» (т. е. аналитические обзоры текущей российской жизни). В январе 1870 г. был арестован тираж юридической газеты «Судебный вестник» — из-за статьи, весьма осторожно критикующей деятельность III отделения. Д. Оболенский сообщает в дневнике, что редактору А. В. Лохвицкому «отечески» объявили, что если он будет требовать судебного решения, то его просто вышлют в Усть-Сысольск. В 1872 г. аресту и истреблению подверглись две книжки умеренно либерального журнала «Беседа» — за «порицание» в первой из них системы гимназического преподавания, во второй — порядков в женских институтах. В 1874 г. конфисковали и уничтожили тираж одного из выпусков журнала «Отечественные записки», в основном за очерк Г. И. Успенского, где нашли «проповедь социализма».
Подобная практика касалась не только актуальной публицистики. Вот что писал Аксаков Д. Ф. Тютчевой в 1874 г. в связи с арестом номера «Русского архива», в котором была опубликована его биография Ф. И. Тютчева: «Хотя „Русский Архив“ издаётся без предварительной цензуры, для чего вносит залог в несколько тысяч р., но последними новейшими дополнительными правилами это уничтожение предварительной цензуры сделалось только мнимым. Типография не может выпустить ни одной книжки, ни одного № журнала, не получив от цензора право на выпуск; цензору даётся известный срок на прочтение, но он не имеет права задержать №, pour eu referer a Г autorite [не доложив начальству]. Здешний цензурный комитет составлен из людей или совершенно идиотов, или людей очень низкой нравственной пробы… Для комитета достаточно было одного моего имени, чтобы заподозрить всю книжку, и он представил о своём недоумении в Петербург… некто Варадинов… сейчас признал биографию подлежащею запрещению и телеграфировал [В. А.] Долгорукову [московскому генерал-губернатору] о конфискации в типографии всех экземпляров». Только благодаря придворным связям Тютчевых, достучавшихся до самого императора, этот номер «РА» всё же вышел в свет, но в тексте Аксакова были сделаны несколько изъятий (в т. ч. и в цитатах из Тютчева), отдельные из которых не восстановлены и поныне.
Аресту (и уничтожению) подвергались и книги, порой весьма далёкие от современности.
Например, 11 июня 1873 г. по постановлению Комитета министров в количестве 1960 экземпляров «посредством обращения в массу» было истреблено первое после запрещения 1790 г. переиздание радищевского «Путешествия из Петербурга в Москву». Аргументация Тимашева заслуживает цитирования: «Правда, что некоторые из учреждений, на которые с ожесточением нападает Радищев, относятся частью не к настоящему, а уже минувшему порядку вещей, но начало самодержавной власти, монархические учреждения, окружающие престол, авторитет и право власти светской и духовной, начало военной дисциплины составляют и доныне основные черты нашего государственного строя и управления. Даже изображение в беспощадно резких чертах прежних злоупотреблений помещичьей власти нельзя признать уместными, имея в виду, что противопоставляемые сословия помещиков и крестьян, несмотря на изменённые юридические отношения, продолжают существовать и соприкасаться между собой, и воспроизведение прежних кровавых обид и несправедливостей может только вызвать чувство мести и препятствовать водворению мирных правомерных отношений сословий на новых началах. Столь же предосудительны крайне резкие и односторонние нападки на цензурные учреждения в их принципе, так как эти учреждения продолжают существовать рядом с дарованными печати льготами»[605].
3 марта 1879 г. «путём сожжения» в количестве 580 экземпляров обратился в прах ранее арестованный тираж русского перевода сочинения известного английского историка Георга (Джорджа) Финлея «История Византийской и Греческой империи с 716 по 1453 г.». Это был вполне почтенный научный труд, но цензор сделал следующее замечание: «Автор книги, говоря об императорах-иконоборцах, высказывает им полное сочувствие. На поклонение иконам, мощам святых и т. п. он смотрит как на суеверие, вызванное грубостью и невежеством народа, а на иконоборчество — как на стремление искоренить религиозные предрассудки народа. Переводчик нигде не делает по поводу этих взглядов примечаний, которые парализовали бы в глазах читателя образ мыслей Финлея и оправдывали воззрения церкви православной». Управляющий Министерством внутренних дел Л. С. Маков 7 февраля 1879 г. в представлении Комитету министров писал: «Принимая в соображение, что сочинение Финлея… заключает в себе мысли, направленные против некоторых учений православной церкви, и сверх того, против неприкосновенности верховной власти и её атрибутов, и что распространение подобных мыслей в печати воспрещено… сочинение это подлежит запрещению». Судьба «Истории…» решалась на заседании Комитета министров. Большинство высказалось против её запрещения, не видя в ней ничего подрывающего устои, но меньшинство в составе председателя и пяти членов пришло к противоположному выводу. В частности, статс-секретарь С. Н. Урусов заявил, что «хотя он и не считает книгу Финлея о деспотизме византийских императоров направленной против существующего образа правления, но признаёт, что суждения автора могут быть неправильно применяемы читателями к самому принципу монархической неограниченной власти. Посему и имея в виду, что книга задержана уже министром внутренних дел и что отмена этого распоряжения нежелательна, он присоединяется к мнению о необходимости воспретить рассматриваемое сочинение». Александр II утвердил мнение меньшинства[606].
Всего, таким образом, в правление Царя-Освободителя было уничтожено 95 изданий.
По словам И. Шестакова, уже с середины 1860-х гг. «начало ясно высказываться желание власти остаться при прежних приёмах смахивания произволом встречающихся затруднений. Мысль о законности проводили только на словах… правительство же вовсе не хотело подчиняться ей и обнаруживало свои взгляды, даже не соблюдая приличий». С течением времени эта тенденция только усиливалась. Постоянное административное давление на и так не слишком обширные островки общественной самодеятельности до крайности раздражало образованный класс, слегка захмелевший от нескольких глотков свободы после трёх десятилетий николаевской духоты. Катков ещё в 1863 г. в письме к Валуеву афористично определил эту практику как «организованное недоверие правительства к народу, обособляющее их и уподобляющее первое завоевательной дружине». И. С. Тургенев в одном из писем 1875 г. с горечью заметил: «Время, в которое мы живём, сквернее того, в котором прошла наша молодость. Тогда мы стояли перед наглухо заколоченной дверью; теперь дверь как будто несколько приотворена, но пройти в неё ещё труднее».
«Нет ничего безобразнее русской бюрократии»
Реформы в главном не изменили управленческую систему империи. Александр II, подобно отцу, упорно стремился к тому, чтобы не только царствовать, но и править, контролируя все области государственной жизни. Прямым следствием этого несбыточного стремления было отсутствие «стройной бюрократической системы, устройство и полномочия органов которой были бы точно определены законом»[607]. «Не отрекаясь от своей сущности, самодержавие не могло быть введено не только в конституционные, но и в бюрократические рамки»[608].
Само понятие «закон» в александровскую эпоху, как и прежде, оставалось чрезвычайно расплывчатым, поскольку не существовало чёткой грани между законом и простым административным распоряжением: «…своим указом император мог наделить любое выбранное им постановление законодательной силой, даже если оно не было обсуждено установленным порядком или противоречило более ранним законам»