ривычки работать более гражданских находятся в зависимости от своих секретарей».
Не способствовали повышению профессионализации правительства и частые назначения на самые различные должности генералов императорской свиты — видимо, исходя из презумпции их личной преданности монарху. Как иронически заметил Феоктистов, генерал-адъютант — это «универсальный специалист. Нет такой деятельности, которую он считал бы не по плечу для себя; без малейших колебаний он готов испробовать свои силы на чём угодно — на управлении финансами, иностранною политикой, церковными делами и т. п.». Наиболее вопиющим случаем подобной практики стало появление в 1866 г. конногвардейца С. А. Грейга в роли товарища министра финансов (до этого он успел побывать директором канцелярии Морского министерства). Тютчев по этому поводу сказал: «Странное дело — конногвардейскому офицеру поручают финансы; публика, конечно, удивлена, но в меру, не особенно сильно; попробуйте же Рейтерна [министра финансов] сделать командиром конногвардейского полка — все с ума сойдут, поднимется такой вопль, как будто Россия потрясена в своих основаниях: я полагаю, однако, что управлять финансами Российской империи несколько труднее, чем командовать конногвардейским полком». Позднее Грейг станет государственным контролёром, а в 1878 г. возглавит министерство финансов. Д. Оболенский так прокомментировал последнее назначение: «Во всю мою жизнь Грейг ничего такого не сделал, ничего не сказал, ничего не написал, из чего бы можно судить о его финансовых или других познаниях. Несомненно только одно: что много потратил ума, энергии, ловкости, находчивости и нахальства для личной своей пользы, и ежели он хотя половину качеств приложит к делу, то можно ожидать успеха. Но, к сожалению, на том пути, по которому шёл Грейг для достижения личных своих целей, нельзя было не утратить качества, необходимые для государственного человека».
О другом генерал-адъютанте — А. Л. Потапове, возглавлявшем Северо-Западный край, а затем III отделение, — В. П. Мещерский писал цесаревичу Александру Александровичу в 1868 г.: «…он верный тип того безобразия, той насмешки над званьем государственного человека, которые издавна приобрели права гражданства в России: это ничтожная личность, попавшая в свиту, без образования, без знания России, с одними аксельбантами как право[м] на государственную деятельность». Очевидно, что Александра II продолжал воспринимать государственный аппарат империи как, говоря словами американского историка Дж. Ейни, «правительство царских агентов», а не как институт «легального порядка»[612].
Ещё один важный вопрос: насколько изменилась ситуация с чиновничьей коррупцией? Конечно, сам дух времени реформ с его отталкиванием от постыдного прошлого, гласный суд, земство, просвещённые министры — всё это не могло не улучшить положение дел в данной области. Чудовища в губернаторских креслах, подобные пензенскому Панчулидзеву, стали невозможны. Как выразился в одном из писем 1876 г. К. Кавелин, «администрация… немного подумылась». Но он же в брошюре, опубликованной за рубежом в 1878 г., констатировал, что старые болезни ещё очень далеки от излечения: «Полновластие чиновника при отправлении им служебных обязанностей безгранично, и привлечь его к ответственности даже за самое наглое нарушение им обязанностей в ущерб достоинству и интересам частных лиц и польз самой короны почти невозможно, т. к. это существенно зависит от самой администрации, заинтересованной отстаивать своих во что бы то ни стало. Рязанский губернатор [Н. А.] Болдырев даже не при отправлении служебных обязанностей, а на охоте избил старого мужика и загноил его до смерти в душной тюрьме и за это не был даже отдан под суд; бывший орловский губернатор [М. Н.] Лонгинов высек какого-то писаря и получил только келейное замечание, нигде не опубликованное; бывший самарский губернатор [Ф. Д.] Климов уморил множество крестьян с голоду и за это не только не подвергся суду и взысканию, но даже повышен в директоры Департамента Министерства государственных имуществ; петербургский губернатор [И. В.] Лутковский дал начальникам уездной полиции приказание сечь мужиков по одному требованию уездных представителей дворянства под страхом немедленного удаления от службы в случае неисполнения этого приказания. Тщательно ограждённый со всех сторон от законной ответственности за свои действия и вооружённый против частных лиц и народа почти царской властью, каждый чиновник, в свою очередь, совершенно отдан на произвол высшего чиновника, который его определил. Кто определяет чиновника на должность, тот может его и уволить даже без объяснения причины увольнения: ни суда, ни разбирательства требовать нельзя. На деле такой же безграничной властью пользуется и каждый начальник над своими подчинёнными, хотя бы по закону он не мог его уволить: стоит только доложить высшему начальнику, от которого зависит увольнение, — и делу конец. Начальник может, подобно губернатору Лутковскому, дать противозаконное приказание и лишить места чиновника, не исполнившего такое приказание, — и чиновник остаётся беззащитным, будь он тысячу раз прав, а начальник — кругом виноват… Безусловная зависимость от начальства, с одной стороны, и почти безграничный произвол в действиях — с другой — такова в немногих словах характеристика нашей администрации снизу доверху».
Появились и новые формы злоупотребления властью, соответствующие новой эпохе, и мы видим поразительные по наглости и цинизму лихоимства, в которых участвуют представители высшей бюрократии и лица, приближённые к императору. Прежде всего это железнодорожные аферы, ибо 60–70-е годы — это «пора железнодорожной горячки… В Петербурге открылся настоящий рынок. Концессии получали те, которые умели деньгами и интригами привлечь на свою сторону влиятельных лиц» (Чичерин). Увы, но к тёмным делам оказался причастен… даже сам венценосец. Под влиянием своей фаворитки (а затем и второй супруги) княжны Е. М. Долгорукой (позднее — княгини Юрьевской) он приказывал отдавать подряды на строительство железных дорог протежируемым ею лицам — вне зависимости от того, насколько это выгодно для казны.
Вспоминает управляющий делами Министерства путей сообщения А. И. Дельвиг:
«В марте 1871 г. при одном из… докладов государь, говоря о предстоящих к устройству в этом году железных дорогах, сказал мне:
— Ты отдашь дорогу к Ромнам Ефимовичу и Викерсгейму, а Севастопольскую — Губонину; Кавказскую же впоследствии можно будет отдать Полякову.
Слова эти меня поразили до такой степени, что я уже не помню моего ответа… Концессии должны были быть даны лицам, которые представят наиболее выгодные условия, и я не допускал мысли, чтобы неограниченный монарх империи с 80 миллионами населения мог входить с какою бы то ни было целью в денежные расчёты и требовать от своего министра поступить в столь важном деле против совести. Это мне было тем более больнее слышать от государя, к которому я имел особенную преданность за освобождение крестьян от крепостной зависимости, за дарование новых судов, некоторой свободы печати и за многие другие благодетельные реформы, вследствие которых жить вообще стало легче, чем при прежнем царствовании, когда все трепетали, опасаясь ежечасно за себя и за своих близких…
Еще в начале 1871 г., после 40-летней службы моей в ведомстве путей сообщения, а в том числе 10-летней при железных дорогах, я ничего не знал положительно о взятках, даваемых при получении концессий на железные дороги. Доходили до меня смутные об этом слухи, но я большею частию им не верил, и вдруг в начале 1871 г. передо мною разоблачается картина этих злоупотреблений, в которых принимает участие сам государь. Картина эта до того грязна, что, несмотря на представляемый ею интерес, я от неё отвернулся и не разглядывал её подробностей, и потому не могу дать ясного и точного её описания… До настоящего года я полагал, что в России есть по крайней мере одна личность, которая по своему положению не может быть взяточником, и грустно разочаровался».
Дельвиг подал в отставку.
В том же 1871 г. по той же причине ушёл в отставку и сам министр путей сообщения В. А. Бобринский. Сенатор А. А. Половцов в своём дневнике 1880 г. записал его рассказ об обстоятельствах этого дела: «Для устранения злоупотреблений при исходатайствовании концессий было постановлено в совете, под председательством государя, что на будущее время министр путей сообщения вместе с министром финансов будут рассматривать наиболее выгодные и серьёзные предложения и затем вносить своё заключение в Комитет министров. Для двух линий, составлявших в сложности 1200 вёрст, были сделаны предложения, и по рассмотрении их Б[обринский] остановился на предложении, кажется, [А. М.] Варшавского, ценою, каж[ется], 33 т. за версту. Провожая государя за границу до Вержболова, Б[обринский] стал докладывать ему это дело и поименовал конкурентов, сказал, что считает справедливым отдать тем, кои просят наименьшую цену. Выслушав, государь отвечал, что он желает отдать другому, который просил не 33, а 36 т. Б[обринский] сказал, что, вероятно, неясно выразился, и повторил сказанное, но государь ему отвечал: „Да я понял: ты избираешь одного, а я избираю другого“. Б[обринский] стал доказывать, что избирает того, который просит дешевле, и что это составляет разницу около шести миллионов, но государь, запрошенный княжною Долгоруковою, стоял на своём. Тогда Бобринский сказал ему: „По закону я в качестве министра должен внести это от своего имени, так Ваше величество требуете, чтобы я так и сделал?“ — „Да, я тебе это предписываю“. — „У меня честь одна, и я её никому не отдам“, — был ответ. „Довольно“, — закричал разбешенный властелин. Бобринский тотчас по возвращении в Петербург написал государю очень резкое письмо, прося увольнения, но до увольнения должен был вынести ещё тяжёлую сцену; к нему пришёл жид Варшавский, предлагавший цену низшую против той, за которую была отдана постройка дороги, и, узнав от Б[обринского], что постройка отдана не ему, плюнул, сказав: „Так действительно в России нельзя честного дела сделать“». Подлинность этого рассказа подтверждается недавно опубликованным А. В. Мамоновым письмом Бобринского императору от 5 июня 1871 г. с просьбой об отставке