Земля содрогалась, ветер бил в наши лица почти с ураганной силой. Мы мчались к цепи черноверхих холмов.
Покинув дорогу, когда она повернула не в ту сторону, мы припустили по самой равнине. Колеса фургона то налетали на камни, то ухали в рытвины. Пляшущие в дрожащем воздухе горы неумолимо приближались.
Почувствовав на предплечье руку Ганелона, я обернулся. Он что-то выкрикивал, но я не слышал его. Тогда он указал назад – я посмотрел в ту сторону, однако не увидел ничего неожиданного. Горячий воздух был полон пыли, мусора и пепла. Пожав плечами, я глянул на горы.
У ближайшего подножия виднелся какой-то сгусток тьмы. Я направился к нему. Размеры его все росли, и дорога вновь покатила вниз к громадному входу в пещеру, под завесой непрестанного потока пыли и гравия.
Я хлестнул кнутом над крупами коней – мы пронеслись последние пять-шесть сотен ярдов и влетели внутрь пещеры.
Сразу же замедлив ход, я перевел коней почти на шаг.
Все еще спускаясь, мы завернули за угол и въехали в просторный грот. Из отверстий в своде пещеры свет пятнами падал на сталагмиты и зеленые трепещущие лужицы. Земля мелко дрожала, но слух стал понемногу возвращаться ко мне. Я увидел, как неподалеку рухнул массивный сталагмит, и услышал наконец слабый шум.
Через мрачную узкую пропасть мы переехали по громадному камню, кажется, песчанику; сразу за нами он рухнул вниз.
Сверху дождем сыпались мелкие камушки, иногда падали камни и покрупнее. В трещинах по сторонам светились красные и зеленые налеты грибка и плесени. Поблескивали изогнутые жилы самоцветов, крупные кристаллы и плоские розы из бледного камня усиливали красоту этого странного сырого места. Мы неслись цепью связанных друг с другом пузырей-пещер, пересекли белопенный поток, исчезавший в какой-то темной дыре. Длинная галерея штопором завивалась вверх.
До меня донесся слабый голос Ганелона:
– Я, кажется, видел… кто-то шевельнулся, похоже, всадник… на вершине холма… одно мгновение… позади.
Мы въехали в зал посветлее.
– Если это Бенедикт, ему придется туго, – крикнул я.
Земля дрогнула, и позади нас послышался грохот обвала.
Мы ехали вперед и вверх, над головой стали появляться синие пятна неба.
Цокот копыт и грохот фургона мало-помалу приобрели нормальную громкость, даже стало доноситься эхо. Земля успокоилась, вокруг заметались мелкие пичуги, посветлело.
Еще один поворот – и мы оказались перед выходом из пещеры: низким широким отверстием. Пришлось даже пригнуться, проезжая под зазубренной притолокой.
Подпрыгнув на выступающем, покрытом мхом камне, фургон вылетел на полосу гравия, серпом протянувшуюся по склону, вниз до гигантских деревьев. Я цокнул, подгоняя лошадей.
– Они уже очень устали, – заметил Ганелон.
– Знаю. Скоро отдохнут – так или иначе.
Гравий хрустел под колесами. От деревьев пахло свежестью.
– Ты заметил ее? Внизу справа.
– Что?.. – начал было я, повернув голову, и охнул.
Адская Черная Дорога была неподалеку, может быть, в миле от нас.
– Через сколько же Теней она проходит? – удивился я.
– Похоже, через все, – предположил Ганелон.
Я медленно покачал головой:
– Надеюсь, что нет.
Мы направились вниз. На голубом небе клонилось к закату обычное солнце.
– Я даже боялся выезжать из этой пещеры, – признался Ганелон чуть погодя. – Трудно было предположить, что ждет нас снаружи.
– Кони скоро выдохнутся. Надо сдаваться. Если мы видели Бенедикта, плохо ему придется – ведь его лошадь устала. Он и так гнал ее, заставил бедное животное пройти все это. Думаю, он повернул назад.
– А может, он привык к подобным местам, – сказал Ганелон, когда мы свернули направо, потеряв из виду вход в пещеру.
– Не исключено, – кивнул я и вспомнил Дару: чем-то она занята в эту минуту?
Мы все время спускались. Я медленно и незаметно сдвигал Тени.
Дорога свернула направо, и я выругался, поняв, что этот путь приведет нас опять к Черной Дороге.
– Проклятие! От нее не избавишься, как от страхового агента! – воскликнул я, чувствуя, что мой гнев переходит в ненависть. – Будет время, уничтожу ее вовсе.
Ганелон не отвечал. Он тянул воду, а потом передал бутыль мне, и я в свой черед припал к горлышку.
Наконец мы выехали на равнину, но колея продолжала извиваться. Нашим лошадям стало полегче, да и нагонять по такой дороге труднее.
Примерно через час я почувствовал некоторое облегчение, и мы остановились передохнуть, а заодно и подзаправиться. Мы как раз укладывали потом вещи, когда Ганелон, не отрывавший взгляда от склона, встал и прикрыл козырьком глаза.
– Нет, – вскрикнул я, вскакивая, – не верю!
Из устья пещеры вырвался одинокий ездок, я видел, как он на мгновение остановился и снова поспешил по следу.
– Ну, что будем делать? – спросил Ганелон.
– Быстрее собирайся и поехали, по крайней мере чуть отложим неизбежное. Я хочу поразмышлять.
Мы не торопясь покатили дальше, но мои мысли гнали вовсю. Должен же быть способ задержать его. Лучше всего не убивая.
Но придумать я ничего не мог.
Мирный вечер в прекрасной местности портила только снова приблизившаяся Черная Дорога. Позорно портить такой закат кровью, особенно собственной. Я боялся Бенедикта, даже держа клинок в руках. Ганелон здесь помочь не мог – что он против моего брата!
Я сместился в Тень сразу же за поворотом, чуть позже до моих ноздрей донесся слабый дымок. Я сместился снова.
– Он торопится! – объявил Ганелон. – Я только что заметил… Дым! Огонь! Лес горит.
Я рассмеялся и поглядел назад. Половина склона была затянута дымом, оранжевые языки лизали зелень, треск огня только сейчас достиг моих ушей. По собственной воле кони ускорили шаг.
– Корвин! Неужели ты?..
– Да! Если бы склон был покруче и без деревьев, я попробовал бы устроить обвал.
Воздух кишел птицами. Мы подъезжали к Черной Дороге. Огнедышащий Дракон задрал голову и заржал, на губах его выступила пена. Он попытался вильнуть, потом встал на дыбы, забив ногами в воздухе. Стар, мой чалый жеребец, испуганно вскрикнув, рванулся направо. С трудом я справился с лошадьми, но решил отъехать чуть подальше.
– Он нагоняет! – крикнул Ганелон.
Я выругался, и мы помчались. Повернув, тропа привела нас к Черной Дороге. Здесь был длинный прямой участок; глянув назад, я увидел, что полыхает уже весь склон, только шрамом прорезает его опускающаяся вниз колея. Тогда-то я и заметил всадника. Он был где-то на половине склона, а мчался как на дерби в Кентукки. Боже! Какой у него конь! И в какой Тени отыскал он такого?
Я натянул поводья, сперва слабо, потом сильнее, и мы стали останавливаться в нескольких сотнях футов от Черной Дороги. Я видел, что впереди это расстояние сужается футов до тридцати-сорока. Я умудрился завести лошадей в эту узкую полосу, едва мы до нее доехали, и кони дрожа встали. Я передал поводья Ганелону, извлек из ножен Грейсвандир и спрыгнул на землю.
Почему бы и нет? Место было ровным и чистым, а может быть, черная пустошь рядом с цветущей по ее обочине жизнью пробуждала во мне низменную симпатию.
– Что теперь? – спросил Ганелон.
– Больше нам его уже нечем удивить, – сказал я. – Если он пробьется через огонь, то будет здесь через несколько минут. Бежать дальше не имеет смысла.
Ганелон намотал поводья на оглоблю и потянулся за клинком.
– Нет, – сказал я. – Ты тут бесполезен. Вот что, отъезжай, встань неподалеку и жди. Если все закончится благополучно для меня – поедем дальше. Если же нет – немедленно сдавайся Бенедикту. Ему нужен лишь я, и только он может вернуть тебя в Авалон. Он сделает это. И ты хотя бы вернешься домой.
Ганелон заколебался.
– Ступай, – повторил я, – да поживее!
Он посмотрел на землю, отвязал поводья и взглянул на меня.
– Желаю удачи, – сказал он и тронул лошадей.
Я сошел с колеи, выбрал место у низкой поросли и стал ждать с Грейсвандиром в руке. Посмотрел на Черную Дорогу, затем снова на колею.
Вскоре, окутанный огнем и дымом, из пламени появился наш преследователь. Вокруг трещали и падали ветви. Конечно же, это был Бенедикт, лицо его было чем-то обмотано, обрубком правой руки он защищал глаза – словно призрак, бежавший из ада. В облаке искр и пепла он вырвался на прогалину и припустил вниз по колее.
Вскоре я мог уже слышать стук копыт. Из благородства следовало бы вложить клинок в ножны… Но решись я на это – не знаю, удалось ли бы мне извлечь его оттуда снова.
А потом я задумался о том, как Бенедикт носит клинок и каков он. Прямой? Изогнутый? Длинный? Короткий? Брат фехтовал любым оружием с равной ловкостью. Он-то и научил меня фехтовать.
Вложить клинок в ножны было бы и благородно, и мудро. Бенедикт, быть может, захочет поговорить, а так я сам нарываюсь на неприятности. Но конская поступь становилась все громче, и я понял, что боюсь решиться на это.
Прежде чем он показался, я успел вытереть ладонь. Должно быть, он увидел меня только сейчас и направился прямо ко мне, попридержав коня, но останавливаться явно не собирался.
Это была какая-то мистика. Как еще назвать происходившее, не знаю. Бенедикт приближался, а мой ум опережал время, словно у меня была вечность, чтобы поразмыслить при приближении этого человека, бывшего моим братом. Одежда его была в грязи, лицо испачкано, обрубок правой руки дернулся в каком-то жесте. Он ехал на громадном полосатом черно-красном звере с буйной рыжей гривой и хвостом. Но это была все-таки лошадь – глаза ее закатывались, вокруг рта была пена, она с трудом дышала.
Я увидел, что клинок у Бенедикта за спиной, а рукоять торчит над правым плечом. Все еще замедляя шаг, не отводя от меня глаз, он съехал с дороги, забирая слегка налево; бросив поводья, он правил коленями. Левая рука взметнулась, словно в приветствии: занеся ее над головой, он выхватил рукоять меча. Клинок вышел из ножен без звука, описав над ним прекрасную дугу, и замер в смертельной готовности, похожий