Рябиновая ветка
ДОКТОР
Рано утром Юрий Николаевич услышал настойчивый стук в дверь. Не вставая с постели, доктор хриплым со сна голосом спросил:
— Кто там?
— Это я, — раздался громкий басистый голос больничной сестры Пелагеи Ильиничны. — Больную привезли. Кровью исходит.
— Сейчас иду.
Татаринцев протянул руку к маленькому столику, стоявшему возле кровати, зажег лампу и посмотрел на часы. Они показывали пятый час.
Поеживаясь от холода, доктор начал одеваться. Он уже завязывал галстук, когда в дверь опять постучали.
— Войдите, — негромко отозвался доктор.
В комнату вошла Ольга Михайловна Песковская, его соседка по квартире. На ней был желтый шелковый халат, с вышитыми черным стеклярусом японскими цветами и цаплей. Светлые волосы падали на лоб, и она придерживала их рукой, чуть откинув назад голову, так что видна была короткая полная шея.
— Разбудила-таки вас эта труба? — ворчливо сказал доктор.
— Что случилось? — встревоженно спросила Песковская.
— Ничего не случилось, а привезли больную.
— Юрий Николаевич, разрешите мне пойти с вами.
— Это зачем?
— Я вам помогу.
— Нет, это вы уж оставьте, — сердито сказал доктор. — Всему бывает предел. Незачем вам ночью ходить в больницу.
— Я вас прошу! Юрий Николаевич!
Она так настойчиво просила, что доктор сдался.
— Ну, как вам угодно, Ждать вас я не буду и сейчас же выхожу.
— Я быстро, Юрий Николаевич.
Доктор, недовольный, что уступил, медленно надел пальто, черную шляпу, взял палку с резиновым концом и, прихрамывая, вышел в коридор. Одна нога у него была короче другой, и, чтобы скрыть хромоту, он носил ботинок с толстой подошвой.
Рассвет был неприятен. В мутном воздухе вырисовывались белые оголенные стволы берез. Грязными серыми пятнами выделялся последний снег в канавах вдоль шоссе и в ямах.
— Видите, как рано, — сказал доктор, поднимая воротник пальто. — Право, лучше сделаете, если вернетесь.
— Нет, — беззаботно ответила Ольга Михайловна, — теперь вы меня не прогоните.
Он не любил выходить с ней на улицу. Всякий раз доктор испытывал унизительное чувство стыда за свою немощь. Он не мог быстро ходить и, прихрамывая, немного отставал от Ольги Михайловны. Она это замечала и старалась попадать с ним в ногу. В такие минуты доктор вспоминал, что ему уже около пятидесяти лет и у него седые виски, что он заикается и что вообще ему поздно второй раз устраивать семейный очаг.
Они шли вдоль шоссе, обсаженного молодыми березами, к белому зданию больницы, одиноко стоявшему в стороне от деревни на холмике. Одно из окон больницы выделялось тусклым светом. Доктор шел позади Песковской, оступаясь на неровной тропинке, и думал: «Нехорошо, что позволяю ей по ночам ходить в больницу».
У больницы стояла лошадь и глодала коновязь. На спину ей была небрежно брошена рогожа.
По каменным ступеням доктор и Ольга Михайловна поднялись на крыльцо и вошли в больницу.
В приемной на кожаной кушетке лежала молодая женщина с очень бледным лицом. Возле нее стояли Пелагея Ильинична и парень в длинном до полу тулупе, с кнутом в руке. Увидев доктора, парень испуганно посторонился и уронил кнут.
— Твоя жена, Белоусов? — спросил Татаринцев, вглядевшись в широкое носатое лицо парня.
— Да, — хрипло сказал он, с трудом сгибаясь в тулупе, чтобы поднять кнут.
— Что с ней?
Доктор сбросил пальто на руки сестре и надел халат.
— Вчера приехал из города, она больная лежала. А ночью разбудила и говорит: «Скорее вези в больницу». Я стал лошадь собирать, а она и память потеряла.
Доктор расстегнул на больной пальто и почувствовал резкий гнилостный запах. Он посчитал пульс.
— Везите ее в операционную, — сказал Татаринцев сестре. Он повернулся к Белоусову. — Долго же ты собирался.
— Разве можно скоро. Пока лошадь запряжешь, да пока…
— Ты тут подожди, — прервал его доктор. — Я с тобой должен поговорить.
— Подождать мы можем, — сказал парень и отошел.
Песковская стояла возле больной.
— Лучше вам уйти домой, — сказал ей Татаринцев, проходя в свой кабинет.
— Но вы же позволили.
— Ну, как вам угодно. Тогда раздевайтесь и мойте руки. Будем оперировать. Предупреждаю — предстоит неприятная работа.
Пелагея Ильинична вкатила тележку. Вчетвером они осторожно подняли тяжелое тело женщины и положили на тележку.
— Разденьте больную, приготовьте физиологический раствор, — приказал доктор. — Ну, — обратился он к Песковской, — извольте и вы приготовляться.
Они прошли в кабинет.
— Вот я и готова, доктор, — сказала Ольга Михайловна, завязывая на рукавах белого халата тесемки и не забывая поправить пышные светлые волосы перед тем, как надеть марлевую шапочку.
Татаринцев вошел в операционную, где больная лежала на высоком столе. Свет керосиновых ламп придавал ее телу желтый оттенок. Женщина была молода, с широкими плечами, с большими, матерински округлыми грудями. Темные веки плотно закрывали глаза. Губы проступали на лице бледной чертой. Она казалась мертвой.
После нескольких минут осмотра Татаринцев шопотом сказал Песковской:
— Аборт на шестом месяце.
Он накрыл женщину простыней и одеялом и велел затопить печь.
Стуча ногой, вытирая на ходу руки, доктор торопливо вышел в приемную. Парень стоял, распахнув широкий тулуп, и поигрывал гибким ременным кнутом.
— Вы знали, что она беременна? Я те… те… — сказал доктор, волнуясь и от этого, как всегда, особенно заикаясь, — теперь не могу за нее отвечать. Кто сделал ей аб… аборт?
Широкое носатое лицо парня стало медленно краснеть. Он несколько раз переложил кнут из одной руки в другую.
— Не мой ребенок, — сказал он, исподлобья всматриваясь в доктора. — Меня год дома не было.
У доктора болезненно сморщилось лицо. Он закричал:
— Идите, и… и… идите домой. Потом при… при… приходите. Позже!
Парень оглянулся и шагнул к доктору.
— Ребенок был? Значит, кровь-то…
— Ступайте! — вскрикнул доктор. — Вы мне мешаете работать.
Парень не уходил и смотрел на Татаринцева зло и требовательно.
— Да говорят же тебе, что ты мешаешь, — раздался громкий голос сестры. — Вот ведь какой поперешный парень.
— Да тише вы, Пелагея Ильинична, — остановил ее доктор и скрылся в операционной.
— Да, да, не кричи, — сказал парень.
— Вот я тебе сейчас крикну, — проговорила Пелагея Ильинична, приближаясь к нему. — Ишь ты, какой смелый…
Вид ее был так грозен, так подействовал на парня ее громкий голос, что он отступил к дверям.
— Ступай, ступай…
Пелагея Ильинична слегка толкнула его в плечо, и он нехотя вышел.
Юрий Николаевич и Ольга Михайловна наклонились над больной. Тонко звенел инструмент, который доктор бросал на стеклянный столик. Пелагея Ильинична двигалась по комнате быстро и бесшумно, с полуслова понимая, что нужно доктору.
Больная пришла в себя, безразличным взглядом скользнула по лицу Песковской и закрыла глаза. Ее осторожно перенесли в палату. Она была все так же мертвенно бледна, неподвижна и тиха.
— Кажется, парень не отец ребенка, — сказал доктор, оставшись вдвоем с Песковской. — А я взял и все ему рассказал…
Ольга Михайловна стояла с изменившимся лицом, сцепив пальцы рук.
— Да, неприятная история, — проговорил доктор. — Кто мог сделать ей аборт? А я еще гордился, что у меня в районе нет бабок.
— Что с ней будет?
— Вы, врач, задаете такой вопрос. Вы же знаете, что даже в больничных условиях аборт на шестом месяце редко кончается благополучно.
— Кто мог сделать ей аборт? — повторил, помолчав, он снова свой вопрос.
В этот день доктор принимал больных без своих обычных шуток, строго и сердито. Часто он прерывал прием, хромая, проходил в палату к больной и надолго там задерживался. Песковская в своем кабинете принимала детей. Освободившись, она тоже шла в палату и сидела около больной.
Под вечер, когда прием больных уже закончился, к больнице подъехали на пароконной бричке председатель сельсовета, усатый широкоплечий Морозкин с красным обветренным лицом, и молодой парень, председатель колхоза, «Ленинский путь» Степан Трофимович Юрасов, одетый в поношенную военную гимнастерку. Они приехали с поля. На крыльце больницы долго счищали грязь с сапог. Шумно и быстро прошли в кабинет доктора.
Морозкин выпил подряд два стакана воды, вытер ладонью усы и сказал:
— Скоро, Юрий Николаевич, сев начнем. Земля бистро сохнет…
Он налил еще полстакана воды и выпил ее залпом.
Доктор рассказал им об утреннем происшествии и спросил:
— Белоусова Ивана вы хорошо знаете?
— Еще бы не знать, — усмехнулся председатель сельсовета. — Да кто его в селе не знает? Верно, Юрасов?
— Знаю, — пренебрежительно отозвался Юрасов.
— Чужой для села, — сказал Морозкин. — Отец его жадный был мужик и детей своих боялся. Всех от себя поотделял. А Ивану все время хотелось отцовского богатства достичь. Когда отец сгорел с мельницей, он в город уехал извозничать.
Доктор рассказал о своем утреннем разговоре с Белоусовым.
— Он сказал, что ребенок не его…
— Как это может быть? — удивился Морозкин. — Вот здорово. А чей же он тогда?
— Но в деревне он давно не живет?
— Ну, это он брешет. Здесь он бывал, и она часто к нему ездила.
— В город она собиралась переехать, — добавил Юрасов. — Кажется, с квартирой у них там плохо было.
— А как ее состояние? — осторожно спросил Морозкин.
— Трудно сейчас сказать, потеряно много крови.
— А хорошая дивчина была, — сказал Юрасов. — В колхозе здорово работала. Раз снопы с ней вязал. Ох, дала же она мне тогда жару. Огонь была девка. И что она в нем сладкого нашла?
— Юрий Николаевич, — сказал Морозкин, прерывая разговор. — Мы ведь к вам на минутку… Хотели сообщить, что сельсовет отводит дом для приезжих больных. Нужен небольшой ремонт. Мы его быстро сделаем.