— Ребенок? — взвилась Слепцова. — Разрешите не согласиться с вами. Это сейчас он ребенок, а года через два он и бомбу подложит… Не буду уточнять — куда.
— Да уж… — встрял физкультурник. — Ну а сообщим мы в органы — неприятностей нам с вами… выше крыши!
Директор молчал. Августине было понятно это его молчание. Слово оставалось за ним. И теперь любое волевое решение ему может дорого обойтись.
Выслушав коллег, он тихо, но твердо сказал:
— Работаем в обычном режиме. — А потом добавил: — Подождем.
Ждать пришлось недолго. Следователь из города прибыл на другой день. Стало ясно — в коллективе стукач. Впрочем, это мало кого удивило.
Следователь долго сидел у директора, затем спустился в подвал и пробыл там до обеда. После отправился по классам беседовать с воспитанниками.
Когда Варя Коммунарова поднялась к директору, у него в кабинете уже находилась Тамара Павловна, и они беседовали. Варя решила подождать, устроилась на краешке стула, а несколько секунд спустя в приемную из коридора вошла Августина в сопровождении следователя. В руках у воспитательницы была серая папка со шнурками, на которой было напечатано «Мохов Вадим Александрович».
Августина быстрым взглядом окинула Варю, что-то мелькнуло в ее глазах, чего девушка не сумела понять, поскольку была занята своими мыслями и предстоящим разговором с директором.
— Ступай, Коммунарова, вниз, жди меня у входа. Я уже иду. Августина говорила так, будто они давно с Варей о чем-то уговорились и будто Варя сюда нарочно пришла, чтобы найти воспитательницу. Девушку досада взяла — Августина ничего не понимает! Она, Варя, должна все объяснить директору, а заодно следователю про Вадима, какой он умный, добрый! Она готова взять на поруки, и все такое…
Видимо, волнение отразилось на лице у Вари — следователь с интересом взглянул на нее. У него были цепкие и пронзительные глаза.
Варя открыла было рот, но Августина повторила тем тоном, с металлической твердой ноткой, которого Варя не посмела ослушаться:
— Ступай, Коммунарова. Я скоро.
И, не спуская с Вари глаз, постучала в дверь и вошла в кабинет.
Варя прикусила губу и вышла. Она спустилась и остановилась возле больших дверей главного входа — некогда с любовью изготовленных искусным резчиком и покрытых лаком, а теперь — обшарпанных и избитых понизу башмаками.
Августина действительно спустилась вслед за Варей, не заставила ждать. Сделав знак девушке, торопливо пошла по тропинке к флигелю.
— Августина Тихоновна, зачем вы меня позвали? — ворчала позади нее Варя. — У меня, между прочим, срочное дело к директору.
Августина не отвечала, и Варе на миг показалось, что та прочитала все ее мысли. От этого стало неуютно.
Владик играл возле флигеля, когда заметил приближающуюся в обществе Вари мать. По своему обыкновению, мальчик спрятался за поленницу, чтобы затем, выскочив оттуда, напугать.
Но мать, странное дело, не зашла во двор, а прошла дальше, к оврагу, и остановилась у рябины. Они о чем-то разговаривали с Варей и даже не искали его глазами!
Владик опустился в траву и ползком двинулся в сторону рябины. Придется спрятаться за кустами и оттуда выскочить в подходящий момент.
Мать с девушкой так были увлечены разговором, что не заметили его передвижений.
Он подобрался совсем близко и хорошо слышал все, о чем они говорили.
— Он не враг! — говорила Варя, то и дело взмахивая рукой. — И никакой не заговорщик, а просто мыслит неправильно! А его судить будут как преступника… Этого нельзя допустить.
— С этим ты собиралась идти к директору? — спросила мать. Владик увидел, как она пытается закурить, ломая спички. Он давно не замечал, чтобы мать курила. Доктор запретил.
— Ну я же с ним говорила. С Вадимом.
— Ты читала, что он писал?
— Нет, но я догадываюсь. Он говорил мне о своих взглядах. Я знаю, что он имел в виду и почему все это писал. Его нужно убеждать и перевоспитывать, но не сажать в тюрьму. Понимаете?
— Понимаю, — сказала мать, выпуская дым в зеленые гроздья неспелой рябины. — А ты о себе подумала, Варвара?
— О себе? Да потому так все и происходит, что все вокруг только о себе и думают! Когда маму арестовали, никто за нее не вступился, а если бы вступился, то, может быть, все было бы по-другому!
Мать ничего на это не ответила, а только затянулась и, глядя мимо девушки, спросила:
— Значит, ты решила рассказать следователю и директору о своих разговорах с Моховым? О том, что ты знала о его убеждениях, но молчала… Так? — Мать говорила неторопливо, то затягиваясь, то выпуская дым.
— Ну да. Извините, Августина Тихоновна, мне нужно торопиться.
— Да, да, — рассеянно отозвалась мать. Она будто бы уже переключилась с разговора на что-то свое, то, что было далеко от Вари, Вадима и всех детдомовцев. Владику показалось, что сейчас она вспомнит о нем и позовет. Вот тут он и выскочит из кустов! — Сейчас пойдешь, только помоги мне а одном деле, пожалуйста. Мне без посторонней помощи никак не справиться, — сказала мать, и, к разочарованию Владика, повела девушку в сторону от тех кустов, где он так удачно затаился!
Мать повела Варю к погребам, которые находились за огородами. Эти два погребка — их и поварихин — были приспособлены для хранения картофеля и капусты. Сейчас оба пустовали и стояли открытыми — проветривались.
Что понадобилось матери в пустом погребе, Владик додуматься не мог и потому немного высунулся над кустами, чтобы все увидеть.
— Там, внизу, канистра с керосином и рядом — бутыль, — объясняла мать. — Налей бутылку, пробкой заткни и тогда поднимайся.
Владик не переставал удивляться забывчивости матери — какой в погребе керосин? Керосин всегда хранился в кладовке во флигеле. Кто же будет хранить керосин в погребе рядом с картошкой? Провоняет ведь!
Он уже поднялся, чтобы внести в эту сумятицу определенную ясность, и изумился: едва девушка скрылась в погребе, мать захлопнула тяжелый сосновый, обитый одеялом люк и накинула скобу! Одним движением повернула ключ в замке и уселась сверху.
Это уж было ни на что не похоже. Владик рот открыл.
— Не стучи и не кричи, — устало сказала мать, поправляя волосы. — Не выпущу, пока следователь не уедет. Поняла?
Владику не было слышно, что отвечает матери пленница, но у него отчего-то защипало в глазах, и он поднялся с травы.
Мать сразу его увидела. Налицо ее не отразилось обычной радости, а выступило что-то вроде досады.
Мать поднялась и пошла навстречу сыну.
— Не плачь, солнце мое. Так надо, — обняла и горячо зашептала в макушку. — Не плачь!
— Она хорошая! — только и сказал он, не в силах справиться со слезами. — А в погребе страшно!
— Если я ее сейчас выпущу, сынок, с ней случится беда. И Владик увидел, что глаза у матери грустные и влажные. Она обхватила его голову ладонями и заговорила торопливо, словно заговаривая ранку:
— Все будет хорошо, сынок. Скоро пойдешь в школу, будешь большим и сильным. Мы вернемся в Любим, у нас будет отдельная квартира.
— Мы заведем кота, — подсказал он, поскольку этот план уже не раз обсуждался в деталях.
— Ты научишься играть на гармони… И на других инструментах.
— Купим мне настоящее ружье, — подсказывал Владик, поскольку этот пункт мать обычно почему-то пропускала.
Она кивнула и прижала сына к себе.
— А Варя? — вдруг спросил он. — Что будет с Варей?
— Варя скоро получит свидетельство и сможет уехать. Будет работать и учиться. Выйдет замуж… У нее тоже все будет хорошо, сынок.
Мать поцеловала его в обе щеки и заторопилась на свою работу.
Владик вернулся во двор, но играть уже не мог — его так и тянуло к погребу.
Подошел, послушал.
Внизу шмыгали носом — Варя плакала.
— Кто здесь? — спросила она.
— Это я, Влад. Тебе там страшно?
«Сердится», — подумал он.
— Ничего не страшно. Ты можешь меня открыть?
— Не-а.
— Матери боишься?
— Ничего и не боюсь. Ключа нет.
Помолчали. Потом Владик посчитал нужным сообщить:
— Ты не плачь. Мама сказала — у тебя все будет хорошо.
— Да уж! — зло ответили снизу. — Твоя мать скажет!
— Ты скоро получишь документ и станешь совсем взрослой, — вздохнул Владик. Ему совсем не хотелось, чтобы Варя уезжала. Он промолчал про это. И про «замуж».
— Документ! — усмехнулась Варя. — А кроме документа, имеется еще серая папочка со шнурочками. Там все про меня написано, и она кругом за мной следом поедет. Вот уж точно — «все будет хорошо»!
Владик понял, что с серой папочкой связано что-то плохое для Вари.
— Какая папочка?
— Бумажная, каких полно в канцелярии. На каждого человека своя папочка.
Владик представил, как бумажная папка садится самостоятельно на телегу и, погоняя шнурками кобылу, едет по дороге. Ему стало смешно.
А потом — стыдно за свой смех. И он спросил:
— А что там, в этой папочке?
— Ничего я тебе не скажу. Ты еще маленький и не поймешь. Владик обиделся. Мать ему всегда повторяла, что он большой и сильный, а тут…
— Я не маленький, — буркнул он. — Я уже читать умею. Печатными. Осенью в школу пойду.
Но Варя на это ничего не ответила, и он, посидев возле погреба немного, заскучал и отправился к замку.
Черная блестящая машина стояла не у ворот, как час назад, а сбоку, у черного хода. Владик хотел подойти поближе и рассмотреть машину получше, но застеснялся водителя. Поэтому он забрался на скамью у конюшни и стал оттуда любоваться автомобилем. За дощатой стеной фыркали лошади, жевали овес. Водитель черной машины курил у открытой дверцы, посматривая на собственное отражение в стекле. Он совершенно не замечал Владика, и не было никакой надежды, что шофер скажет что-то вроде: «Мальчик, а не хочешь поближе подойти?» или же: «Мальчик, садись за руль, нажми на гудок!»
Тогда Владик забрался на спинку скамьи, дотянулся до перекладины, поддерживающей крышу, и повис на ней. Не он один облюбовал это местечко — висеть и раскачиваться любили младшие детдомовские мальчишки, но теперь у них был ужин, и перекладина перешла в безраздельное владение Владика.