Чарли Чаплин повернулся к нам, намереваясь что-то сказать, и мы увидели, что его влажные глаза потухли.
— Я так потрясен, так взволнован, что не могу говорить! — сказал он тихо.
Наступила тишина. Чаплин сидел, положив седую голову на руки. Прошло еще несколько минут. Потом он встрепенулся:
— Друзья, я хотел пригласить вас к себе домой, но сегодня постный день. Не правда ли, это смешно? В Америке — постные дни… — Он рассмеялся и пригласил нас поехать с ним в ночной клуб киноактеров «Браун дерби» («Коричневая шляпа»).
Огромный ресторан был почти пуст. Мы ушли в противоположный угол зала.
Все стены там были увешаны карикатурами на киноактеров, и среди других мы увидели смешной шарж на Чарли Чаплина.
Не успели мы расположиться за столом, как потянулись любители автографов. Я повернулся в зал и глазам своим не поверил — он был переполнен.
Охотники за автографами, видимо, раздражали Чаплина. Очень скоро он не выдержал, вскочил на стул и гневно посмотрел туда, откуда наплывала река поклонников. Через несколько секунд паломничество прекратилось.
Усаживаясь поудобнее в кресло, Чаплин сказал:
— На мальчишеской бирже в Нью-Йорке за один автограф Шерли Темпл — героини детских фильмов — дают три моих автографа. Не правда ли, смешно? — Он снова рассмеялся, но глаза его были грустными, как тогда, в просмотровом зале.
Мы спросили, что он сейчас делает, что собирается снимать.
— Вы знаете французскую «Сказку о Синей бороде»? Я сейчас думаю над сценарием по этой вещи. Это будет «Сказка о Синей бороде» на американский манер. Вы знаете, все сказки повторяются… У каждого народа есть похожие сказки. Но они не только похожие, они повторяются и в жизни… Только в каждой стране и в каждое время в одной и той же сказке по-разному расставляются акценты. Это, кстати, и характеризует нравы и время — акценты… Как вы думаете, почему Синяя борода убивал своих жен?
Посыпались ответы:
— Ну, он просто персонаж сказки ужасов — наивный Франкенштейн своего времени.
— Нет, он не злодей — он просто проверял честность своих жен и разочаровывался в них.
— Да нет — ему просто очень быстро надоедали его жены.
Чаплин рассмеялся:
— Вот видите, сколько версий… Он, знаете, убивает их из-за денег. Это моя версия. Я ведь хочу сделать современную сказку и… непременно американскую…
(Эта «американская» сказка, выйдя на экраны, называлась «Мсье Верду». Чаплину так и не дали «расставить акценты» на американской действительности.)
— Мне очень хочется поехать в Советский Союз. Скажите, в какое время года лучше всего это сделать?
— Приезжайте сразу же, как кончится война. Это будет самым лучшим временем года в нашей стране…
На прощание он нарисовал на обороте фотографии моей матери, которую я всегда ношу с собой, маленький шарж на себя — усы, котелок, трость, стоптанные ботинки и грустные черные глаза. Это было удивительно похоже па те афиши, с которых началась наша встреча с Чаплиным в далеком Саратове двадцатых годов…
На улице Чаплина ждала сдерживаемая полицией толпа шумных, восторженных американцев, которые четвертое десятилетие не уставали приветствовать своего любимого актера и режиссера.
Он грустно попрощался с нами:
— До встречи в Москве, мои дорогие!.. — Он быстро вошел в открытую дверку своего «роллс-ройса», помахал нам рукой, и черный лакированный кар умчал его по ночному бульвару.
…Окончились утомительные голливудские встречи. И вот мы мчимся мимо апельсиновых рощ, отягощенных оранжевыми плодами, на «Пасифик Экспрессе» в Сан-Франциско.
Сан-Франциско в калейдоскопе виденных городов запечатлелся самым красивым. Расположенный на берегу огромной голубой бухты, он как бы вышел из ее глубины, поднялся многоэтажными террасами по склонам холмов и, оглянувшись на залив глазами окон, застыл в изумлении.
На город, на весь его облик наложило свою печать море… По улицам, набережным, площадям бродят колоритные группы матросов. В кителях, форменках, в робах, в пестрых полосатых майках и свитерах, в национальных экзотических одеяниях Африки, Азии, Океании.
Шумит, поет, танцует в пьяном угаре романтический Фриско. Шумит припортовый район. Шумит Маркет-стрит. Мелькают слева и справа бары, кино, бурлески, казино, лотереи, шоу, дансинги. Дорогие, дешевые, средние. На любой вкус, на любой карман.
Поет, орет реклама, играет пестрой гаммой красок. Зовет, манит, притягивает изголодавшихся по земле моряков к встречам и зрелищам. Бродят они, покачиваясь, от одного кабака к другому, нередко устраивая жестокие свалки с блеском ножей и стрельбой из пистолетов. Бродят, плутают и не могут выбраться из джунглей огромного города, пока не иссякнут добытые потом и кровью в океанах зеленые купюры.
— Друзья! Нам везет, как никогда, никакого каравана не будет! — сказал нам вечером Лыткин.
— Это как понимать? Ты, Николай, всегда как-то странно шутишь… — сердито откликнулся Василий Васильевич.
— Нет, не шучу, консул Ломакин просил нас перебираться на наше судно, оно на днях пойдет во Владивосток. Это «Трансбалт»!
— Ур-ра! Ты, надеюсь, теперь не шутишь? Пошли собираться!
И вот, после трехдневного знакомства с Сан-Франциско, мы покинули гостеприимный отель «Белив» и переселились в скромные каюты огромного, самого большого тогда в Советском Союзе, парохода «Трансбалт». Этот товаро-пассажирский лайнер был гордостью Совторгфлота. Однажды на линии Ленинград — Владивосток в сильный шторм надломился он посередине на гигантской волне, чудом добрался до ближайшего порта и после ремонта снова вступил в строй, осуществлял доставку оружия из Америки.
…Прощай, Америка! Прощай, Сан-Франциско! Проплыл рядом островок со знаменитой тюрьмой, где сидел известный всему миру гангстер Аль-Капонэ. Проплыли над нами мосты, и открылся Тихий океан.
«Трансбалт», оставляя черную лепту дыма, все дальше и дальше уходил на запад.
…Тихий океан. Голубой простор. Ни облачка па небе. Ритмично покачивают нашу махину длинные глянцевые волны.
Изголодавшись по съемкам, мы в первые же дни «набросились» на экипаж и за пару дней сняли небольшой очерк о рейсе «Трансбалта».
На этом съемки в Тихом океане были завершены. Снова наступил длительный отдых, и мы половину свободного времени проводили за слушанием сводок Совинформбюро. Нам хотелось как можно быстрее добраться до родной земли, скорее вернуться на фронт и не опоздать к освобождению Севастополя. Гитлеровцы сидят на Азово-Черноморском побережье и зубами держатся за половину Новороссийска. Как там мои ребята — Дмитрий, Костя, Федор?
— Ну, чего задумался, Микоша? — спросил подошедший Лыткин.
— Завтра капитан обещал выйти в пролив Лаперуза. Пойдем к нёму!
Мы поднялись в штурманскую рубку. Последние дни капитан пе покидал своего поста, и спать ему почти не приходилось.
— А, добро пожаловать! Проходите вот сюда. Ну что, какие заботы? — капитан был в прекрасном настроении и встретил нас доброй улыбкой.
— Когда пролив? — спросил я.
— Завтра, друзья, в конце дня! Сам жду не дождусь, видите, все время торчу на мостике и, признаться, очень волнуюсь. Обстановка, прямо скажу, сложная. Как бы не выкинули чего наши островные соседи… Вот если пройдем Лаперуза спокойно, считайте себя дома…
— А что, разве есть основания для беспокойства? — поинтересовался Соловьев.
— Пока нет, — уклончиво ответил капитан. — А там видно будет. Кругом японцы, хотя мы и не замечаем их…
— Он очень мелкий и узкий, этот ваш пролив? — не унимался Василий.
— Всего сорок три километра и усеян множеством подводных рифов. Требует большой осторожности, а в тумане непроходим.
Долго тянулся день. Еще дольше ночь и новый, последний в Тихом океане, день… Солнце клонилось к закату, когда мы рассмотрели впереди, прямо по курсу, два небольших военных корабля.
— Японцы! Я вижу их флаг! — крикнул кто-то.
У меня как-то сразу засосало под ложечкой. Японцы народ серьезный, и встреча с ними перед входом в пролив вряд ли простая случайность.
— Чего это вы так переполошились? Мы же с японцами не воюем! — рассмеялся Соловьев.
«Трансбалт» сбавил ход. На мостике появился капитан и, поговорив с помполитом, переключил телеграф. Машина замерла, на баке отдали якорь.
— Эсминец и канонерка, а может, сторожевик, не пойму…
— Тоже мне моряк, капитан третьего ранга, не может распознать класс корабля! — ехидничал Василий.
— Не нравится мне эта задержка, пролив — японские воды… Наверное, была с их стороны команда отдать якорь, а то чего бы ради…
— Только бы не проверка трюмов!
— Смотри, от эсминца шлюпки гребут прямо к нам!
На «Трансбалте» готовились к встрече. Спустили гран, и у входа, поджидая японцев, стояли капитан и два его помощника: старпом и первый помощник — помполит. Вид у них был мрачный.
Резкими рывками шлюпки приближались к нашему кораблю. Японские матросы гребли под визгливую команду кормового слаженно, ритмично. Между кормовым и загребными плотно стояла небольшая группа офицеров. Японцы явно били на эффект. Их матросы на шлюпках работали как автоматы, а офицеры стояли подобно изваяниям.
— Хорошо идут! Ничего не скажешь! — шепнул Коля.
Недалеко от трапа прозвучала резкая, неприятная на слух команда, очевидно «Суши весла». Передняя шлюпка плавно и точно подвалила к трапу и в сантиметре от него остановилась, не коснувшись ступеней. Офицеры, отдав честь, легко выпрыгнули на трап и засеменили наверх.
Небольшого роста, плотные, смуглые, как нам показалось, все на одно лицо, с блестящими медалями и сияющими пуговицами, они напоминали театральных персонажей из «Гейши». Один из них говорил по-русски и, здороваясь, подчеркнуто вежливо и театрально произносил с акцентом:
— Сдлавствуйте, господина капитана! — Пожав руку и отдав с поясным поклоном честь капитану, он с будто наклеенной улыбкой продолжал ритуал: — Сдлавствуйте, господина сталсая помосника! Сдлавствуйте, господина помполита!