— А много их? — спросил Шерали.
— Не в этом дело, — осторожно ответил командир. — Главное, говорю, — опытный, боевой народ. И уже знакомы с повадками фашистов.
— Оружие есть?
— Конечно, есть! Это настоящие солдаты! — гордо подчеркнул Степан Иванович и, улыбнувшись, добавил: — Они без штанов остались бы, но оружие бы сохранили.
— Действительно пополнение. Вовремя…
— Так вот… — продолжал командир. — Привели мы разъезд в надлежащий вид… — Он вздохнул. — Жаль… Свой все-таки, но что поделаешь… Потом в лес. Только отошли от разъезда, как слышим гудок. Паровоз с вагоном, с одним. Была бы взрывчатка, остановили бы на память. Но пока что до всего не дошли руки.
— Немцы в вагоне?
— Они… Кто же еще, — снова вздохнул Степан Иванович. Выскочили из вагона и в белый свет давай палить. Хотя видят, что на разъезде ни души…
— В эту самую минуту и появился Равчук, — подхватил Опанас Гаврилович. — Гляжу, а он в сторону пробирается! Что тебе там было надо?! — снова крикнул лесник. Он все еще не мог успокоиться.
Шерали взглянул на тестя: «Сейчас, батько, сейчас».
— Об этой истории впервые слышу, — сказал Степан Иванович. — Мы отправились домой и не видели Равчука.
— Что вы собирались делать на разъезде? — спокойно спросил комиссар Равчука.
Равчук сидел, опустив голову, и продолжал нервно комкать в руках фуражку.
— А узнать, сколько там осталось еще немцев, для чего же еще! — буркнул он. — Я ведь связным считаюсь.
— Верно, вы считаетесь связным. Но разведчиком вас никто не назначал.
— Да ведь как все это получилось. — Равчук развел руками. — Думаю, дай и я покажу себя, проявлю, так сказать, инициативу… а то среди людей и незаметен как-то…
— Так, так… — проговорил командир. — Ну, в таком случае, для вас найдется подходящая работа, учтем ваше желание. Вот будет бой, поручим ответственное задание. Поручим, товарищи? — обратился он ко всем.
Шерали и уже слегка успокоившийся Опанас Гаврилович согласно кивнули головами.
— Верно, конечно. Если человек изъявляет желание…
— Так и сделаем. А теперь идите отдыхайте, друзья!
Все вышли, остались только Шерали и Степан Иванович.
— Этого разведчика-любителя хорошо знаешь? — спросил командир.
— Знаю. По работе в лесу. А что?
— Ничего, я так просто спросил, — ответил Степан Иванович и после паузы продолжал: — Я не очень с ним близок был. Мне что-то глаза его не нравятся. Он все их прячет. А впрочем, трудно что-нибудь сказать: мало ли с каким характером бывают люди! Слышал я о нем: говорят, он дик, нелюдим.
Шерали улыбнулся:
— Что же, разве это грех? Характер такой — нелюдимый.
— Грех-то не грех. А проверить следовало бы.
Комиссар посмотрел в окошко и задумчиво, словно про себя, сказал:
— Да. Проверить следует. В этом ты прав. Я, собственно, специально при нем и затеял весь разговор.
ПРЕДЛОЖЕНИЕ ФОН ШТАММЕРА
Раньше здесь помещался районный отдел лесного хозяйства, или, как его коротко именовали жители, «лесхоз».
Раньше здесь толпились неуклюжие, непривычные к городской обстановке люди. Они спорили и курили. Курили много. Дым, крепкий, густой, постоянно висел в комнатах серым облачком.
Люди приезжали из лесов. Там, в непроходимых чащах, исчезала их неуклюжесть. По еле заметным тропинкам люди двигались легко, по-хозяйски осматривал свои владения.
Раньше здесь…
Да! Все это было раньше.
Сейчас на стенах уцелели редкие плакаты о правилах рубки, посадки деревьев. На плакатах — густой слой пыли. Она словно старается закрыть это последнее напоминание о бескрайних просторах, о свежем ветре, о шелесте зеленых листьев.
Тамара тяжело вздохнула и, опустив голову, уткнулась лицом в колени.
Она сидела на полу у стены. Вчера еще раз, второй раз за время ареста, какой-то немец бросил в комнату сноп свежей соломы. Немец хохотал, указывая на солому.
— Перин… Ковер…
Эти слова он, вероятно, выучил специально.
Женщины равнодушно посмотрели на веселого пьяного солдата, словно не замечая его.
Фашист перестал смеяться, зло выругался и захлопнул дверь.
«Как быстро они все оборудовали, — невольно подумала Тамара. — Стоял дом, обыкновенный дом, где люди беспокоились о лесах, стремились как можно больше взять у природы, как можно богаче сделать родной край. А сейчас?..»
Очень быстро из мирного обыкновенного дома фашисты соорудили застенок, тюрьму. Соорудили умело, прочно. Чувствовалось, что это делали опытные специалисты, мастера.
Тамара подняла голову и посмотрела в противоположный угол. Там, сжавшись в комочек, то и дело поправляя порванную кофточку, сидела девушка. Ни к кому не обращаясь, она что-то бормотала бессвязное, непонятное.
Холодок прошел по спине Тамары.
«Бедная… Сколько же ей лет? Самое большее — девятнадцать…»
Вчера к вечеру явился этот веселый пьяный немец. Остановившись на пороге, он поманил пальцем девушку.
Тамара уже знала, что это молодая учительница, работала в Червонном Гае первый год, киевлянка, член райкома комсомола, веселая затейница, выступала в концертах художественной самодеятельности.
Девушка вернулась ночью. Вернее, ее втолкнули. Шатаясь, она дотащилась до своего угла и тяжело опустилась на пол. Учительница не плакала, а как-то странно дышала, словно глотала воздух — жадно, страшно.
В полночь Тамара услышала приглушенный шепот. Девушка, прижавшись к пожилой женщине, отрывисто говорила:
— В этой комнате однажды я слышала… Лесничий какой-то старый… Сокрушался, жаловался, что дерево грозой… подпалило… Дерево… Понимаете, де-ре-во!!.
К утру девушка потеряла сознание. Рядом с ней все еще сидела пожилая женщина. Где ее раньше видела Тамара? На улице Червонного Гая? Нет… и Тамара вспомнила. Встречала она эту женщину много раз. Это жена секретаря райкома партии Орлянского. Только выглядит она теперь совершенно иначе. Словно состарилась сразу, за один-два дня.
В комнате было шесть арестованных женщин. Все они известные в районе активистки.
А Тамара? Она приезжий человек. Неужели и о ней что-нибудь известно фашистам?
Она ведь заявила патрулю:
— Приезжая. Живу далеко. Приехала в гости к отцу.
Патруль потребовал документы.
Тамара, выезжая в Червонный Гай, и не подумала взять их с собой.
Ее арестовали. Но странно, всех уже вызывали на допрос, а на нее до сих пор никакого внимания не обращают.
Тамара решила, что арест — случайность, что ее, дочь простого лесника, когда все выяснится, освободят.
Послышался лязг засова, скрипнула дверь, солдат объявил:
— Приходько!..
Тамара вздрогнула от неожиданности и почему-то посмотрела на женщин.
Все сидели. Да, да… Это ее вызывают.
— Приходько! — повторил фашист.
В последние годы Тамара привыкла к фамилии мужа.
«Ну откуда же им знать? Правильно, Приходько».
Тамара медленно поднялась и нерешительно шагнула к дверям.
— Быстрей, быстрей! — поторопил солдат.
Вот и коридор. Здесь еще девочкой бывала Тамара. Ожидая, когда отец решит свои дела, она терпеливо сидела. Ведь после этого предстоял обход магазинов. Так говаривал Опанас Гаврилович, именно «обход».
— Быстрее! — напомнил солдат.
Через несколько минут Тамара очутилась в комнате, куда, вероятно, свезли все ковры, награбленные в Червонном Гае. За столом сидел офицер и не спеша чистил ногти.
Он даже не посмотрел на вошедших.
Солдат, бодро выкрикивая слова, доложил офицеру.
Оторвавшись от своего занятия, тот машинально махнул рукой: уходи — и снова принялся чистить ногти.
Тамара не знала, что ей делать.
Офицер, полюбовавшись холеными пальцами, поднял голову и внимательно посмотрел на Тамару.
— Садитесь, Приходько, или… Султанова.
Тамара застыла на месте: «Откуда они знают?..»
Не замечая ее растерянности, офицер снова любезно предложил:
— Садитесь, садитесь. Так вот… я думаю, что мы поймем друг друга. Извините, что долго задерживали вас.
Говорил он по-русски с еле заметным акцентом. Тамара поняла, что перед ней комендант майор фон Штаммер.
— Но что поделаешь! — офицер развел руками, — Война. Много работы. Так вот, я думаю, что договоримся мы быстро.
Он поднялся и, чеканя каждое слово, коротко объявил:
— Все население занятых нами городов и районов должно подчиниться фюреру и приступить к работе. Скрываться бесполезно. Скоро вся Россия будет покорена.
Тамара смутно начала догадываться, к чему клонит фон Штаммер. Она прижала руки к груди и почти не дышала.
— Ваши отец и муж должны немедленно встать на учет в комендатуре. Нам нужны люди, знающие местный лес. Они получат паек и жалованье. В противном случае… Я очень сожалею. — Офицер продолжал с легкой усмешкой вежливого человека: — Сожалею, что вам не придется увидеть не только их, но и своего маленького сына. Что делать! Война. Я знаю, сразу трудно решить. Вас познакомят с текстом письма. Вашего письма, — подчеркнул офицер. — Я надеюсь, что вы еще помните о своем долге. Долге матери, прежде всего.
…Как вышла из комнаты, как шла по коридору — Тамара не помнит.
Сквозь слезы, уже не имея сил сдерживаться, она рассказала женщинам обо всем.
До этого часа женщины как-то сторонились Тамары. Она была для всех чужой и незнакомой.
— Значит, дочка Приходько? — переспросила Орлянская. — Знаю старика. Часто заходил к мужу. А тебя не помню. Выросла, наверное. И Султанова знаю. Бывал у нас.
Помолчав, Орлянская задумчиво сказала:
— Трудную задачу, дочка, тебе решать придется. Мне вот тоже. В деревне была, возвращаюсь — и к ним в лапы. Теперь предлагают, как и тебе, письмо подписать. Лучше смерть принять! А если подделают подпись? Да не поверит муж.
Она покачала головой:
— Ни за что не поверит!
Ночь была бесконечной. Изредка по стене и потолку метались синеватые лучи автомобильных фар. Лязгая гусеницами, проходили танки, слышался резкий с