Случалось, что у Ольги вырывалась одна фраза. Но ее сразу же заглушали другими, ничего не значившими, легкими, наигранными.
— Поговорю с Чернецким… — машинально повторил Орлянский. Он знал, что Ольга уже не слушает и весь предполагаемый разговор с пьяницей и дебоширом столяром Чернецким мало что даст.
Наскоро перекусив, он вновь обнимал Ольгу за плечи, рассказывал ей о поездке, о встречах.
Или он не мог равнодушно рассказывать, или Ольга брала себя в руки. Настроение жены менялось. Слушала она Орлянского с большим вниманием, изучающе рассматривая его лицо.
— Ой, уже скоро утро… — неожиданно объявляла Ольга.
Они смотрели на часы и смеялись. Спали в этом доме очень мало. Беспокойная жизнь Орлянского диктовала свой порядок. В двери дома могли постучаться в любое время дня и ночи. Какой-нибудь лесник, добиравшийся до райцентра двое-трое суток, считал необходимым явиться к секретарю райкома сразу же по приезде.
— Вы уж извините, Ольга Константиновна… — вздыхал гость, потоптавшись на пороге. — Оно все равно скоро утро…
— Вот и будем завтракать…
— Оно действительно хорошо с дороги чайку…
Неловкость исчезала, и гость, удобно раеположившись на диване, уже набивал трубку отменным самосадом, от которого «комары в лесу дохнут».
В первый год жизни в Червонном Гае Орлянский тоже пытался извиняться перед женой за этих полночных гостей. Но однажды она сказала просто и прямо:
— Не нужно. Они же к этой двери идут издалека. Ждут не дождутся, когда постучатся в нее, когда она откроется… И больше об этом не надо.
Снова летали руки над столом, собирая нехитрый ужин или завтрак. Потом эти же руки перебирали школьные тетрадки, книги. Ольга уходила на работу рано. В школе занятия шли в несколько смен и начинались на рассвете.
Редкие часы, когда им удавалось побыть вместе, они называли литературными.
Орлянский лежал на диване, прикрыв глаза. Со стороны могло показаться, что он спит или дремлет.
Но он слушал Ольгу. Для этих редких часов они припасали много новых книг и журналов.
Ольга тоже забиралась на диван и, поджав ноги под себя, читала. Она умела хорошо читать. Орлянский держал ее руку в своей и слушал. Нет, вернее, он наслаждался ее голосом и строками стихов.
Ольга знала, что, как бы он ни уставал, заснуть в такие минуты не сможет.
Наверное, она втайне мечтала о скором отъезде в город?
Ольга и на это ответила просто.
— Конечно, в городе интересней. Но здесь тебя полюбили…
Этой фразой она предугадала результаты отчетно-выборной конференции. Орлянского вновь избрали секретарем райкома.
По праздничному виду стола он понял, возвратившись домой, что иных результатов Ольга не ждала.
…Ольга! Что с тобой? Где ты сейчас? Выдержишь ли?
Как глупо получилось! Задержка всего на полчаса, и… ты в руках врага. Жена секретаря райкома! Какой огромной ценой нужно расплачиваться за это звание.
Ольга… Ольга!..
Сжав кулаки, Орлянский резко встал и прошелся по землянке.
— Ольга! Подожди!
Кажется, эти слова он произнес вслух. Орлянский осмотрелся: так нельзя. Что? Сдают нервы? Так нельзя.
Дверь скрипнула, с порога до секретаря райкома долетели первые тревожные слова:
— В Сосновке эшелон готовят… Хотят угнать… в Германию… детей, женщин.
— Спокойней… — попросил Орлянский. — Спокойней и по порядку. Ну, что же происходит в Сосновке?
ВРАГ БЫЛ РЯДОМ
Жизнь в «Маленьком гарнизоне» шла своим чередом — напряженная, трудная жизнь. Минеры мастерили самодельные мины, ограждали подходы к расположению отряда.
Переодетые в крестьянскую одежду, разведчики бродили, словно по своим мужицким делам, в селах.
После таких посещений находили трупы полицаев, ненавистных народу. Пополнялись «склады» Опанаса Гавриловича новыми запасами продовольствия.
Вчера вернулся из «похода» Сотников, Он не спеша снял грязную рваную шапку. Отбросив ее в сторону, партизан глубоко вздохнул.
— Воздух-то какой чистый! Красотища! Ну и живете вы, черти, как на курорте!
Сам он отсутствовал всего три дня. Медлительность, с которой Сотников освобождался из «маскарадного костюма», его показное спокойствие сразу же заинтриговали окружающих.
— Ну, что там?
— Как дела? Как сходил?
Сотников, довольный общим вниманием, будто не слышал этих вопросов и продолжал, но выражению одного из бойцов, «гнуть свою линию про воздух».
— Вы понимаете, черти, что дышите чистым, советским воздухом? Цените ли это?..
Когда пожилой колхозник, махнув рукой, хотел отойти от Сотникова, тот понял, что больше не стоит томить товарищей.
— Знал кто-нибудь из вас в Хохловке заведующего чайной?
— Петро? Красный такой…
— Вечно под хмельком.
— Говорил, иначе нельзя, работа такая.
Сотников одобрительно кивнул головой:
— Он самый. Петро. Знаменитость хохловская.
Осмотрев присутствующих, Сотников спросил:
— А знаете, кем он был до вчерашнего дня? Не знаете. Полицаем был.
— Вот сволочь…
— Продался гадина…
Сотников, не слушая откровенных реплик, продолжал:
— Был полицаем. Да. И успел натворить…
— Был? — спросил пожилой колхозник. — Что ж, ты его перевоспитал?
— Пришлось… перевоспитать, — серьезно согласился Сотников и под одобрительный гул заключил: — Топором… по затылку.
Довольный произведенным эффектом, Сотников выбирался из «окружения», шел докладывать командиру. Правда, не по уставу получалось. Но разве мог он удержаться и не сообщить вначале друзьям о «проделанной работе», а потом уже докладывать?
А сегодня два на вид придурковатых мужичка сгружали с телеги мешки.
Опанас Гаврилович, дотошный интендант, вписывал в графу «прихода» добытые продукты.
— Мука… два мешка. Сорт…
По поводу сорта мнение было самое различное.
— Высший… — доказывали мужички.
— Фриц вез для офицеров.
— А ты его спросил?
— Да некогда, Опанас Гаврилович, было расспрашивать. Визжать, как поросенок, начал. Вот и того…
— Ну раз не спрашивали, так и нечего шуметь. Мука… — Опанас Гаврилович замялся, сам-то он тоже в этих сортах разобраться не мог. — Значит, мука, запишем, обыкновенная…
— Высший… лучший записать… — пытался уговорить один из мужичков. — Настроение у людей будет… Узнают, что высшим сортом кормят…
— Хватит балабонить… — отрезал интендант. — Настроение и так у всех есть. А себе цену не набивайте… Придумали — высший сорт, офицерский…
Так и жил «Маленький гарнизон».
Партизаны, свободные от нарядов, дежурств и занятий, тоже не оставались без дела. Даже какая-нибудь мелочь, в мирное время казавшаяся чепуховой, теперь отнимала время. Многие сидели и неумело, но терпеливо чинили партизанское обмундирование, обувь, приводили в порядок телогрейки, шинели: ведь скоро зима.
Наступали и часы отдыха. По-своему интересные, разнообразные.
Вот сидит группа бойцов, и один из них не торопясь, с расстановкой, читает роман Горького «Мать». Внимательно слушает ефрейтор Янис рассказ о жизни Павла Власова, с молодых лет ставшего профессиональным революционером. В другом углу Василий Михайлов с горечью жалуется друзьям: просидели всю ночь в засаде, а ничего и не сделали. Хоть бы паршивого фрица заполучить!..
А в блиндаже, у буржуйки, Коркия горячо обсуждает действия союзников:
— Ворона вороне глаз не выклюет! Вот ведь как получается, да-ра-гой. Гитлер терзает Францию, да? А что делают Америка с Англией?..
— Это верно! Ворона вороне глаз не выклюет. Потому и не станут американские богатеи ставить палки в колеса германским капиталистам.
— Хватит говорить о них! — вмешивается в разговор Вася Михайлов. — Придет время, мы и сами справимся с фашистом. Оттуда армия ударит, отсюда — мы, глядишь — и войне конец… И разъедемся по домам…
— Ишь ты, какой быстрый, — раздаются голоса.
— Ты женат? — неожиданно спрашивает Коркия.
— Нет, — вздыхает Михайлов.
— А отчего же тогда по ночам фотокарточку смотришь?
Михайлов смущается и, чуть помедлив, вынимает из нагрудного кармана фотокарточку.
— Вот, сговорились мы с ней, да так и..
Сотников осторожно берет фотографию и рассматривает.
— Красивая, — замечает он. — Видимо, ветер был, когда снималась…
— Как в воду смотришь, ей-богу! — улыбается Михайлов. — У нас в Сибири ветер хозяином гуляет. Это она весной снималась… Правда, на ветру стояла.
— Очень красивая, — с жаром уверяет Коркия. — Такая, знаешь… Картинка такая.
— Не перехваливайте, братцы, — шутит Михайлов.
— Чудак-человек! Про хорошее говорят только хорошее!
— Да, она очень хороший человек, — Михайлов ерошит свою шевелюру. — Только вот загвоздка: я-то простой столяр, а она скоро инженером будет. Не знаю, где-то теперь она…
Наступило молчание. Каждый, вероятно, думал о своем, далеком.
Слушая эти разговоры, думал и Шерали.
Думать долго, однако, ему не давали. Каждую минуту он был кому-то нужен, что-то приходилось разбирать, решать. И сейчас он не удивился, когда ему шепнули на ухо:
— Командир зовет.
Комиссар торопливо вышел из блиндажа. У входа его ожидал Степан Иванович.
— Зачем вы встали, Степан Иванович? Ведь болеете!
— Я-то ничего, а вот там… — Степан Иванович кивнул в сторону штабного блиндажа. — Идем скорее…
В голосе Степана Ивановича слышались тревожные нотки. Да такие, что Шерали невольно ускорил шаги.
Маленькая самодельная лампа освещала только стол, а весь блиндаж тонул в темноте. Комиссар вначале не заметил, что в одном углу кто-то сидит сгорбившись. Этим «кем-то» оказался партизанский интендант Опанас Гаврилович.
— Батько, что случилось?
Старик молчал. Было слышно, как он тяжело и продолжительно вздохнул.
— Да говорите же! Что-нибудь с Борей?
— С Борей ничего, бог миловал, комиссар, Боря здоров!
— Так что?
Опанас Гаврилович поднялся с места и подошел к столу. Глаза его сверкали. Впервые видел Шерали своего тестя таким разъяренным. Руки Опанаса Гавриловича судорожно сжимали карабин. Старик по-прежнему не в силах был вымолвить ни слова. Шерали посмотрел на Степана Ивановича. Но тот, нахмурив брови, терпеливо ожидал: пусть заговорит Опанас Гаврилович сам.