Смогут ли три человека выполнить эту задачу? Нет, сначала нужно как следует все изучить, посоветоваться с командиром. Разумеется, фашисты позаботились об охране аэродрома.
— Предложение ваше заманчивое, но все же повременим, — заметил Шерали. — Наша задача — добыть во что бы то ни стало «языка». Пусть он нам по-немецки все расскажет, а мы по-русски поймем.
Подождав, когда партизаны докурят, комиссар решил:
— Патруль, который встретил Митя, по всей вероятности, должен скоро вернуться: они не любят далеко отходить от своего осиного гнезда.
— Обоих возьмем?
— Да. Если оставить другого, крик поднимет…
…Высокая трава, скрывшая партизан, не шелохнется. Из-за стрельчатого хребта ельника взошла красная, как медное блюдо, луна. Вскоре на дороге показалась фигура человека. Это был солдат из вражеского патруля; на его стальной каске отражался лунный блик. Но почему он один? Где же второй? Или Митя напутал? Может быть, это другой патруль?
Комиссар повернулся к Мите, лежавшему рядом с ним. Тот понял взгляд комиссара и ответил легким пожатием плеч: сам, дескать, удивляюсь! Возможно, дойдя до Варваровки, солдаты разошлись и второй пошел по другой дороге? Ну, как бы там ни было, надо брать этого! Все к лучшему. Одного солдата легче взять. Шерали все лежал в траве, пока гитлеровец шел посередине дороги, для храбрости насвистывая какую-то песенку. Автомат висел на груди, и солдат обеими руками держал его. Стук тяжелых сапог четко раздавался в ночной тишине, он ободрял солдата, которому было явно не по себе от вынужденной ночной прогулки.
Едва патрульный поравнялся с разведчиками, комиссар подал знак Мите, вскочил и в один миг набросился на солдата сзади. Тут же подоспели и Сотников с Митей.
Фашист от испуга потерял дар речи. Руки, поднятые кверху, дрожали, автомат болтался на животе. Снять автомат и связать фашисту руки было делом одной минуты. Комиссар приказал разведчикам заткнуть пленному рот.
Через минуту дорога снова было пустынна.
Все вокруг дышало тишиной, покоем, в черном небе плыла удивленная луна.
ПАРТИЙНОЕ СОБРАНИЕ
Как и прежде, тикают ходики. Такой же гостеприимной скатертью, как и прежде, накрыт стол. Так же суетится Марфа… Все, как до войны, в доме Опанаса Гавриловича. Только нет дома, есть землянка. А внешне ничуть не изменился многолетний уклад жизни, привычки, домашний порядок.
По-прежнему шумно, оживленно. Ни на минуту не утихает землянка. Здесь штаб. Один балагур, лишь увидит Марфу, так сразу и донимать:
— Идут, бабушка, дела? Наш славный комендант штаб-квартиры.
Кто его знает, насмехается ли над старухой или характер такой веселый. По виду не скажешь, что охальник. Добрый парень. Не раз помогал Марфе в ее бесконечных делах. Да и Опанас Гаврилович тоже частенько стал называть ее комендантом. А ведь так кличут самого злющего немца в Червонном Гае! При чем же тут она, бабка Марфа!
Вот и сейчас старик обращается к ней:
— Давай-ка, комендант, чайку нам сготовь. Партийное собрание будет.
Бабка Марфа знает, что в данном случае обойдется без шумных разговоров. Люди посидят спокойно, по-деловому. А бюро когда собирается — и того лучше. Одним самоварчиком обходятся.
Собрание — больше хлопот. Куда больше! Да и непонятно. Вначале ставила для собрания тоже один самоварчик, потом два, потом три… Сейчас оно такое собрание большое, что приходится запасаться кипятком. А какой он — чай из ведра! Горе, а не чай…
— Сготовишь чай, — продолжал Опанас Гаврилович, сдвинув густые брови, — и марш из комнаты. Хотя ты и комендант, но беспартийный. А собрание у нас сегодня закрытое…
— Ну закрывайтесь, закрывайтесь, — торопливо согласилась Марфа.
— После собрания бюро еще будет… — поставил Опанас Гаврилович «коменданта» в известность.
— Это лучше… — И, думая о своих хлопотах, бабка чистосердечно созналась… — Лучше бы сразу бюро.
— Ну, ну… Это в твои обязанности не входит…
На собрании первым выступил Степан Иванович. Вначале он предложил почтить память партизан, погибших в последней операции.
Коммунисты молча поднялись. Легким кивком головы Козлов разрешил сесть.
— Конечно, мы освободили из неволи десятки людей… Это большое дело. Но обидно, что о дальнейшей судьбе людей мы не можем пока побеспокоиться.
Партизаны хорошо понимали своего командира. Действительно, что они могли предпринять?
— Делать из отряда лагерь беженцев мы не можем, — продолжал Козлов. — Только несколько человек, способных держать оружие и воевать, нужно оставить в «Маленьком гарнизоне». А сколько после разгрома эшелона блуждает еще по лесам… Когда доберутся до деревень, конечно, расскажут людям о случившемся. Представляете, что если потом дойдет до крестьян вторая весть, третья, четвертая. Представляете, насколько легче будет людям жить!
Степан Иванович сжал кулак и восхищенно заключил:
— Значит, мы не имеем права на отдых. Действовать и действовать!
И Козлов рассказал о новой операции.
За Сосновкой немцы оборудовали временный аэродром. Вероятно, он служит промежуточной базой.
— Райком не настаивает на этой операции, — предупредил Степан Иванович. — Нам предложено обсудить, обдумать. Аэродром хорошо охраняется. Значит, необходим внезапный сильный удар. Сможем ли мы справиться?
Козлов оглядел присутствующих.
Молча сидят коммунисты. Некоторые из них, казалось, думают о чем-то своем, далеком. Но Степан Иванович знает этих людей, с кем совсем недавно его свела война.
Сидят коммунисты — ядро отряда, основа «Маленького гарнизона».
…Положил руки на стол Михайлов. Младший командир Красной Армии. Ему оставалось дослужить четыре месяца.
— Готовишься, Михайлов? — спрашивал комиссар батальона, один из тех, кто рекомендовал бойца в партию.
— Рановато готовиться.
— Обдумать нужно. Чем займешься дома?
— К дереву вернусь… Ждет, наверное, мастерская.
— Это хорошо… — соглашается комиссар. — Руки у тебя золотые. Много радости принесут людям.
При этих словах Михайлов опускал голову. Не любил он красивые слова. Хотя знал, что в маленьком сибирском городке его руки действительно называли золотыми.
У мастерской было много заказчиков. И почти каждый из них старался заполучить мастера Михайлова. Приглашали его в дом. Накрывали стол, вытаскивали обязательную поллитровку. Столяр сразу же отодвигал стакан.
— Не пью!
В его семье потомственных охотников никто не пил. И он, «отбившийся от роду-племени», продолжал эту традицию.
В мастерской часто возникал повод что-то «обмыть» — хороший заказ, сдачу заказа, «левое дельце»… Михайлов уходил. В мастерской он любил один запах — запах дерева, клея, стружек… Любил один шум — шуршанье рубанка, стук молотка.
Когда обескураженный хозяин дома замирал с поллитровкой под столом, Михайлов деловито спрашивал:
— Что хотел, Кузьмич?.. Заказать что-нибудь?.. Так через мастерскую действуй.
Совсем растерявшийся хозяин дома нес чепуху о добрососедских отношениях, о дружбе, но в конце концов, освоившись, бормотал что-то насчет «шкафчика».
«Левую работу» Михайлов за деньги не делал. Красивые вещи, выполненные с большим вкусом и мастерством, он просто дарил.
Часто в свободное время Михайлов уходил в лес. Дедовская кровь не давала покоя. Стрелял Михайлов отлично, возвращался с богатой добычей.
— Охотник мог выйти из тебя видный, — с сожалением говорил отец. — Может, подумаешь…
Михайлов в ответ улыбался: ждала мастерская, ждал ее запах, ее шум.
…Рядом с Михайловым на собрании, как правило, садится Коркия. У них это получается машинально. События военных дней еще крепче сдружили их. И когда была возможность, они не отходили друг от друга.
Коркия — настоящий горожанин. В лесу вначале все ему казалось странным. И особенно удивляли люди.
— Разве это библиотека? — горячился он, услышав разговор о прежней работе Поленьки, белокурой девушки, недавно пришедшей в отряд. — У нас была в институте библиотека… Пятьдесят тысяч томов.
Поленька, широко открыв синие глаза, с восхищением смотрела на горячего тбилисца.
— Пятьдесят?! — В ее ведении когда-то было около четырех тысяч.
— Если не больше… Это в институте…
Вообще об институте Коркия говорил редко. Только в армии, когда его принимали кандидатом в члены партии, он подробно рассказал, за что был исключен из него.
Но перед очаровательной библиотекаршей Коркия не мог не блеснуть этим ярким словом — институт.
Не раз из уст Коркия можно было услышать о его благодарности старшинам.
— Удивительный народ! Замечательный народ! Приходит к ним оболтус. Совершенно ничего делать не может. Совершенно ни на что не способен… Совсем еще не человек. Его из школы гоняли за хорошими, состоятельными родителями… Его совсем гнали из высшего учебного заведения. Он совсем был маменькин, папенькин сынок… И старшины, особенно старшины, из него делают человека. Удивительно.
Коркия не расшифровывал это обобщенное лицо «человека, папенькиного сынка».
Со всеми Коркия находил общий язык. Всегда добивался выполнения задуманной мечты. Одно ему не удавалось: уговорить строгого интенданта устроить праздничный обед с «величайшим блюдом цыплята «табака».
— Это роскошь, Опанас Гаврилович! Сам буду консультировать. Величайшая роскошь…
— Вот, вот. Как раз нам сейчас до роскоши.
Коркия вынужден был довольствоваться мечтой о будущем. Что он и сделал, пригласив Поленьку сразу же после войны в лучший тбилисский ресторан на цыплят «табака».
Он так горячо уговаривал ее, словно в ресторан нужно было идти вечером или по крайней мере в выходной день. Поленька серьезно дала согласие.
…Напротив Коркия, не промолвив ни слова, сидит Ветров. В отряде он с месяц. Пришел из Сосновки, где заведовал пунктом «Заготзерно». Его знали как страстного рыболова. Иногда под вечер вместе с сыном, высоко подняв удочки, шествовали они по деревне. До околицы их провожали женщина и девочка.