— Быстрей, быстрей!
Эти же слова он мысленно адресовал и самому себе. Нужно спешить.
Миновав центральную улицу, комиссар выбрался переулками на окраину.
В городке слышались рокот моторов, лай собак.
«Сорвалось!.. Недоглядел. А ведь совсем рядом были камеры, — ругал себя комиссар. — Недосмотрел!»
На кладбище его встретили встревоженные партизаны. Увидев, что Султанов жив-здоров, они сжали его в объятиях.
И снова лес прикрыл своей необъятной грудью группу смельчаков от погони. Прикрыл надежно, как верный друг.
ЛЕС ПЕРЕД ГРОЗОЙ
Дерзкая вылазка комиссара в Червонный Гай дала свои результаты: в руках партизан оказались ценные сведения. Разумеется, гитлеровцы примут меры, чтобы изменить свой планы. Но сделать это быстро можно лишь в одном гарнизоне — в Червонном Гае. Захваченные же Шерали приказы, инструкции раскрывали замыслы и действия фашистов на оккупированной территории района, области.
Секретарь райкома Орлянский был доволен смелой разведкой.
Он по-отечески успокаивал Шерали:
— Не вешай носа, комиссар! Доберемся еще до тюрьмы. Тобой и так многое сделано.
Шерали слушал утешения Орлянского и продолжал сокрушаться:
— А ведь как хорошо могло бы получиться! И фон Штаммер сидел бы здесь, и наши были бы на свободе.
— Ничего, Шерали, все еще впереди.
Много добрых слов порывался сказать Орлянский этому скромному человеку, побывавшему в логове врага. В двух шагах в гитлеровском застенке находилась его жена. Как хотелось, должно быть, Шерали вызволить Тамару, жену секретаря райкома и других женщин! И все же он поступился личными интересами, прежде всего взялся за такое дело, от выполнения которого зависели дальнейшие действия партизанского соединения.
Много добрых слов порывался сказать секретарь, но смолчал. Опытный партийный работник, человек, повидавший жизнь, понял, что слова эти сейчас лишние. Орлянский лишь заметил:
— Мы еще доберемся до коменданта, не горюй, комиссар! Ну, а «птица», то бишь Кларк, — хорошая дичь. Настоящий зверюга. Прошел огни, воды и медные трубы.
Сидевший на лавке Опанас Гаврилович засопел.
— Крепко приходится расплачиваться за доверчивость, — продолжал Орлянский. — Большой урок для нас. Есть пословица: «Лучше поздно, чем никогда», да не очень-то она подходит сейчас. Врага чем раньше разоблачишь, тем лучше.
Опанас Гаврилович старался не смотреть ни на зятя, ни на Орлянского. Наконец он не выдержал:
— Промашка получилась, Сергей Михайлович! Видел этого Кларка я. Раньше всех. Взглянул в оконце тогда, увидел… А Равчук объяснил еще, что братец его отыскался. Говорит, что приблудный. Появился, дескать, неожиданно. Посмотрел да и все… Из головы вылетел этот братец… Не до него было. — Старик развел руками. — Ну и подлец Равчук…
Опанас Гаврилович выглядел провинившимся мальчуганом. Он растерянно моргал глазами, потирая лоб.
— Ведь как получилось… Говорит, братец…
— Равчук был прав насчет братца. «Братцы» они настоящие по черным делам, по пролитой ими крови советских людей! Всю сволочь собрали гитлеровцы со всего света.
Орлянский не договорил, поднялся: ждали другие дела.
— Возвращайтесь к себе… и за работу, — он улыбнулся. — Работать так, чтобы жарко было врагам, чтобы все вокруг горело от такой работы. В буквальном смысле горело.
Пожав руки Шерали и его тестю, Орлянский снова сел за стол, углубившись в изучение бумаг.
На пороге блиндажа Опанас Гаврилович остановился, хотел что-то сказать, но раздумал и, махнув рукой, вышел вслед за Султановым.
В лесу было сыро, промозгло. Сыпался мелкий снег, но не удерживался на голых ветках, таял. С сучьев падала холодная капель. Лес словно оплакивал умершее лето, тосковал по солнцу.
Решив все дела в штабе соединения, Султанов со своими партизанами выехал домой.
Так и называет теперь Шерали домом лагерь «Маленького гарнизона». Там же, в землянке, сейчас живет с Бахтияром бабка Марфа. Как пригодились в отряде ее руки! И женщина, почувствовав, что она всем нужна, еще проворнее стала работать.
— Бойкая девка, — шутил Опанас Гаврилович, — сбросила годков сорок.
К ней обращались по различным хозяйственным вопросам. Она успевала и поштопать, и постирать.
— Эх, сердешный, — приговаривала старуха. — За маменькой небось рос. Иголку разве так держат? Дай уж я сама.
Партизан, у которого пот выступил на лбу от этой мудреной работы, передавал иглу в ловкие пальцы бабки Марфы.
С независимым видом, чувствуя себя действительно как дома, по лагерю ходил Бахтияр.
Собственно, один он бывал очень редко. В отряде что ни партизан, то его друг-приятель. Все знали и о привычках, и о вкусах Бахтияра, знали о судьбе его матери. Многим он напоминал об их семьях, детях.
Бахтияр любил слушать сказки.
И каких ему только здесь не рассказывали сказок! Грузинских, украинских, латышских, узбекских, русских.
— В такие годы — и уже солдат, — вздыхал Опанас Гаврилович. — Уже наслушался, как пули свистят. По выслуге лет будет самым старым воином.
Да, лагерь стал домом для Шерали, для Опанаса Гавриловича, для каждого партизана и даже для Бахтияра.
Случалось, в партизанскую семью порой не возвращались некоторые — небольшие холмики оставались на пути бойцов. Надолго, навсегда оставались в памяти людей их погибшие товарищи.
А отряд пополнялся все новыми, и новыми силами.
Шерали вспоминал лица партизан, их отрывочные биографии. Люди приходили с одним желанием: уничтожить врага. Сила крепла с каждым днем. Об этой силе нужно было думать не только в том случае, когда она нужна, но любую минуту. Думать о каждой мелочи, о каждом деле, что касалось людей.
…Комиссар прервал молчание:
— Батько, а ты не зря отказался от муки? Колхозники сами предлагали.
— Оно, конечно, запас кармана не рвет. Да у них у самих маловато. Достанем. Есть на примете.
— Ну, как знаешь. Чтобы потом без жалоб.
У старика было плохое настроение. Радостную новость сообщил ему зять. Есть чем порадовать партизан. Но… старик все никак не мог опомниться после разоблачения и захвата «братца» Равчука.
«Ах ты, старый хрен! — ругал себя Опанас Гаврилович. — Его братца-то еще тогда разыскивали пограничники. Как пить дать, его. А я…»
…Длинная лесная извилистая, дорога.
Опанас Гаврилович посмотрел по сторонам. Много раз он бродил в осеннем лесу, но не таким выглядел он. И здесь следы войны… Вон как разнесло бомбой сосну!
Опанас Гаврилович остановил лошадь, ловко спрыгнул на землю.
Шерали опытным взглядом определил причину остановки. Упавшая на землю вершина сосны, придавив, согнула два молоденьких деревца.
Молча, не сговариваясь, зять и тесть приподняли и отбросили в сторону кусок полусожженного дерева. И сразу, обрадовавшись свободе, распрямились деревца, стряхнув с себя хрупкую снежную кипень.
Старик провел рукой по гибким веткам.
— Должны выжить.
Через минуту они снова ехали к лагерю. Ехали всю ночь. На рассвете Шерали, войдя в штабную землянку, удивленный, остановился: народу в дверях невпроворот. Затаив дыхание, все слушали радио.
Радиоприемник включали редко: берегли батареи, трудно добывать их с немецких складов. Но, вероятно, передавали что-то интересное, если Степан Иванович разрешил.
И действительно. Окружив комиссара, все наперебой стали пересказывать сводку Информбюро.
— Пошли наши!..
— Бьют фашиста.
— Не видать им Москвы.
Шерали, улыбаясь, поднял руку. Орлянский сообщил комиссару о переходе советских войск в наступление под Москвой. И не только сообщил, но и вручил свежий номер «Правды».
— Конечно, не видать фашистам Москвы, друзья!.. — Комиссар взял газету, осторожно ее развернул.
— «Правда», — пронеслось по землянке.
И все почувствовали близость Москвы, близость своей Родины — непоколебимой, непреклонной.
Шерали, забыв об усталости, о бессонной ночи, читал одну корреспонденцию за другой.
«Правда» рассказывала о мужественной борьбе советского народа, о героических подвигах воинов. Заключительная строка одной статьи была короткой, выразительной: «Такой народ не победить».
— Не победить! — дрогнула землянка.
Входили новые и новые партизаны. В землянке стало душно.
— Давайте подышим свежим воздухом, — предложил Степан Иванович.
С шутками и смехом выбрались наружу.
Шерали читал газету до последней строчки. Вот уже и читать больше нечего. Но партизаны ждут, ждут…
— Товарищи! Мы уже встречались с врагом. Он узнал нашу силу. Пусть наши удары следуют один за другим. — Шерали вспомнил прощальные слова секретаря райкома. — Давайте же воевать так… Пусть будет жарко врагу от наших ударов, пусть все вокруг него горит и сам он сгинет!
— Товарищ комиссар! — Сотников поднял руку. — Разрешите мне слово.
Почувствовав на себе десятки глаз, партизан вначале смутился, потоптался на месте, потом озорно сверкнул глазами и заявил:
— Что касается до меня, обещаю каждый день укладывать по фрицу.
Раздался чей-то веселый голос:
— Без выходных?
— Без выходных, — серьезно согласился Сотников.
— А ежели сразу парочка попадется?
— Ишь ты, прыткий какой — каждодневно по штуке! А вдруг немец не подвернется часом?
— Да что вы, честное слово! — добродушно улыбнулся Сотников. — Это я так сказал… Короче говоря, обещаю бить врага, не жалея сил!
Выступали и другие партизаны. Они давали клятву громить врага без пощады, гнать его с родной земли.
Уже в землянке командир удовлетворенно заметил Султанову:
— Хороший митинг получился. Настроение у людей замечательное, рвутся в бой.
— Самое время, — согласился комиссар и передал командиру весь свой разговор с Орлянским.
— Что ж, будем готовиться, Шерали. Теперь наш «Маленький гарнизон» сможет показать свою силу.
Комиссар задумчиво смотрел на карту района.
— Вы, конечно, видели грозу в лесу? — что-то вспомнив, спросил он. — Это страшная штука. Так вот, Степан Иванович, надвигается такая гроза на гитлеровцев. Она будет пострашнее обычной