«Где же я?..»
С трудом приподняв руку, потрогал голову: волосы слиплись и засохли, словно пристал к ним густой клей.
— Кровь!
Смутно, то возникая, то обрываясь, как на старой киноленте, всплывала в памяти картина: начали обстреливать со всех сторон. Гитлеровцев было много. Они ползли и ползли.
Впереди, на откосе, грудами лежали их трупы. Но они ползли. Завыли мины, и в воздухе раздался страшный грохот — это он ясно слышал… Неподалеку от того места, где лежал Шерали, поднялся столб пламени. Потом ударило в голову, обожгло, в глазах потемнело… Шерали почувствовал, что летит куда-то вниз, в пропасть…
Теперь комиссар лежит в полутемной сырой комнате. Чей это дом? Что за люди здесь живут? Враги или свои?
Шерали почувствовал, что снова теряет сознание.
— Вася! Митя! Коркия! Янис!
И со стоном упал навзничь.
Голос его, хотя и слабый, долетел до часового, стоявшего у двери. Солдат вздрогнул. Он привык к тому, что комиссар без сознания, беспомощный.
Часового обуял страх. «Кого-то зовет? А вдруг сейчас…» Кому-кому, а ему, Гансу Шмеллингу, хорошо известно, как неожиданно появляются партизаны. К своему комиссару они уж наверняка придут на помощь.
Часовой оглянулся.
Среди гитлеровских солдат в Червонном Гае обычными стали рассказы о партизанах, о том, как ловко они ставят мины, крадут солдат и офицеров.
В последние дни пропало без вести несколько немецких солдат, даже — ходят слухи — исчез сам господин Кларк. А однажды был случай, когда ночью партизаны выкрали несколько автоматов из немецкого склада. Днем позже взлетел на воздух немецкий эшелон, направлявшийся на восток. А сколько солдат полегло в районе пяти дорог!
Часовой прислушался. Вокруг было тихо.
Немец облегченно вздохнул.
Не его одного пробирал озноб при мысли о партизанах. Сам комендант гарнизона фон Штаммер стал по ночам просыпаться от малейшего шороха.
Вот не так давно он говорил по телефону с начальником округа, генералом Рихтером, и сказал ему: «Положение становится тяжелым, эксцеленц. Прошу прислать хотя бы еще две-три роты солдат».
Что было! Обругал его генерал. «Вы дурак, Штаммер! Я считал вас более толковым офицером. Где я возьму для вас солдат? Легко говорить: две-три роты! Я недоволен вашей работой, майор. Ваш район кишит партизанами! Появились новые отряды у вас под носом! Неужели вы настолько беспомощны, что не в силах ликвидировать шайку мужиков? Не забывайте, фюрер видит далеко».
Эта нотация взбесила фон Штаммера: «Посидел бы тут на моем месте хотя бы три дня! Ликвидировать! Кто считал, сколько их там, в лесной глуши? Сам не знаешь, с какого боку тебя ударят, ночи не спишь. Будь проклята такая жизнь!..»
Но и это еще не все горести…
Пришло письмо от жены. Рабочих с фабрики забрали в армию.
«Ганс, похоже, что фабрику придется закрыть. Если не пришлешь людей — мы погибли! Почему на бойне Мюллера работает больше ста русских? Разве он выше тебя чином? И фрау Шельтке заполучила для своей паршивой фабрики девяносто русских девушек. Ты дурак, Ганс, я тебе это всегда говорила. Надо быть предприимчивым! Я знаю тебя, о деле не думаешь, путаешься с проститутками!»
Фон Штаммер с наслаждением обругал свою жену и этого выскочку генерала Рихтера. Для этого он использовал все оскорбительные слова, имевшиеся у него в лексиконе. Забывшись, ругал даже вслух.
«Где мне взять людей, если их нет? Еле наскреб двадцать человек! Легко сказать… Мюллер, Мюллер! У Мюллера — высокая защита, его зять работает у самого Гиммлера!»
«Но как бы там ни было, — уже хладнокровней рассуждал майор, — надо обязательно собрать и отправить людей. А то какая же польза от этой войны? На что она, если лично мне ничего не дает? Живешь, постоянно подвергаясь риску и опасности, подставляешь себя под пули, а заполучить каких-нибудь сто рабов не можешь!»
И все же последние дни фон Штаммер не очень-то роптал на судьбу. В сущности, его никогда не оставляла удача. В самые критические минуты. И сейчас — разве это не удача? Его солдаты захватили партизанского главаря! Правда, потери большие. Но комиссар! Комиссар в его руках! Теперь, вероятно, партизаны сами по себе разбредутся, исчезнут. Посмотрим тогда, что скажет господин генерал! Разумеется, и самому фюреру будет доложено об этом событии.
Вспомнив о комиссаре, фон Штаммер решил снова заглянуть в госпиталь.
В госпитале доложили, что комиссар пришел в себя.
…Шерали услышал лязг щеколды и открыл глаза. В палату-камеру вошел солдат с автоматом в руках, в сапогах с широченными голенищами и встал в углу. За ним вошли комендант и… не может быть!.. Галя!..
В первую минуту Шерали подумал: «Не сон ли это?» Он закрыл глаза и вспомнил. Все вспомнил. «Бедная Галя! Как ей, должно быть, тяжело приходится! Да, да, значит, я в немецком госпитале. Она же здесь. Нужно быть осторожным, не выдавать своего волнения».
Офицер обратился к Гале:
— Ну, теперь как?
Галя подошла к Шерали.
— Да, господин майор, ему стало лучше. Он в сознании. Но настолько слаб, что едва ли сможет говорить, тем более — двигаться.
Майор фон Штаммер ни минуты не сомневался в том, что сумеет выпытать у пленного все, что нужно, и поэтому ему не терпелось приступить к допросу. Его раздражало, что комиссар так долго «тянет с выздоровлением».
— Но не умрет, надеюсь?
— Нет, господин майор, не умрет! Постараюсь, чтобы остался жив. Ведь нужно его сохранить, не так ли? Разве я… врач, допущу, чтобы такой человек… столь ценный для вас…
— Имейте в виду, у меня нет времени долго ждать, Делайте все, что хотите, только поставьте его скорее на ноги!
— Слушаюсь, господин майор. Но как ставить его на ноги, если мне нельзя без специального разрешения заходить в эту палату! А необходимо.
— Почему нельзя заходить? Кто не разрешает вам?
— Господин начальник госпиталя, господин майор!
— Я прикажу ему, он отменит свое распоряжение. Но имейте в виду: самое большее через неделю он должен быть у меня в кабинете!
Майор резко повернулся на каблуках и вышел из палаты.
Солдат с автоматом посторонился, чтобы пропустить Галю к выходу. Девушка незаметно моргнула Шерали: держись! И вышла спокойно, неторопливо.
Хоть Галя и получила возможность беспрепятственно бывать у комиссара, все же она не могла поговорить с ним: в палату заходил часовой.
Приходилось в скупые официальные слова вкладывать свой, понятный лишь им двоим, смысл.
Однажды Шерали сказал Гале:
— Удивляюсь, как-то вы сами до сих пор не заболели. Ведь в городе повальная эпидемия!
Это означало: «В городе повальные аресты. Ты же знаешь, что Тамара арестована. Неужели гитлеровцам невдомек, что ты моя родственница?»
Галя ответила:
— Сама удивляюсь. Но от эпидемии бежать не собираюсь. Я должна исполнить свой долг. Ведь я врач.
Шерали горько улыбнулся.
После каждого «врачебного визита» к комиссару, нужно было разыскать Тимофея и опять одной-двумя фразами сообщить ему о состоянии здоровья Шерали.
Галя передала Василенко о последнем приказании фон Штаммера.
— Что же будет, Тимоша? Замучает он Шерали!
— Будет… — многозначительно ответил Василенко. К вечеру он с очередным «грузом» выехал на «фатерлянд». Там его ждали.
Галя старалась поставить на ноги своего зятя. Благодаря ее усилиям Шерали действительно почувствовал себя лучше. Настроение и дух его особенно поднялись, когда Галя передала от Тимофея несколько добрых слов: «Мы принимаем все меры к вашему окончательному выздоровлению. Окончательному!»
Посоветовавшись с Шерали и Тимофеем, Галя сообщила фон Штаммеру:
— Ваш пленник почти поправился. Дня через три сможете побеседовать с ним.
НАСТОЯЩИЕ ХОЗЯЕВА
Первого ноября четверо вооруженных автоматами солдат привели партизанского комиссара в кабинет фон Штаммера — просторную комбату, окна которой выходили на широкую улицу. За домами, тянувшимися по той стороне улицы, начинался лес, виднелись заснеженные деревья. Обстановка в комнате была знакома Шерали по его ночному посещению. Вот большой письменный стол, за столом — кресло; по правую сторону от кресла — еще одна дверь, по-видимому во внутренние комнаты. Впереди стола — два кресла, поставленные друг против друга, а напротив окон, у стены, — диван, обитый лоснящейся кожей.
Знакомая обстановка.
Комиссара ввели в комнату, в ней никого не было. Шерали встал у стены, заложив руки за спину, по обеим сторонам встали два солдата, другие остались в коридоре у двери.
Через несколько минут в кабинет вошел фон Штаммер и за ним — человек в форме немецкого офицера. Майор, не глядя на комиссара, опустился в кресло, потом исподлобья стал рассматривать Султанова.
— Вот и пришлось встретиться.
Шерали не ответил. Он смотрел в окно, на лес.
— Вы, кажется, говорите по-немецки. Или от страха все забыли? Вы намерены отвечать?
— Спрашивайте, — по-прежнему не глядя на коменданта, сказал Шерали.
— Имя и фамилия? Откуда родом? Отвечать на все вопросы честно и откровенно.
Майор кивнул офицеру, и тот приготовился записывать.
— Имя мое — Шерали, фамилия — Султанов. Моя родина — Советский Союз.
Немецкие офицеры переглянулись. Фон Штаммер пожал плечами.
— Я хочу знать место рождения, национальность и твое звание. А территория эта будет наша, — заметил комендант.
— Место рождения — Узбекистан. Национальность — узбек. Звание — гражданин Советского Союза. Понятно тебе? — спокойно отвечал Шерали, также переходя на «ты».
Брови у майора взлетели вверх. Однако он сделал вид, что не расслышал слова «тебе».
— Узбек? А кто такие узбеки? Нет такой нации! Узбекистан! Нет такой страны! Есть Германия! Ну, Америка, Италия, а про Узбекистан не слыхал!
Фон Штаммер любил не только допрашивать, пытать, но вначале немного поиздеваться, «пошутить».
Шерали был невозмутим.
— Если господин майор не знает о существований узбеков, то узбеки отлично знают великих Бетховена И Баха, Лессинга и Гейне, Шиллера и Моцарта! В то время, когда господин майор и подобные ему уничтожают города и села, когда они обращают народы Европы в рабство, узбеки создают оросительные каналы, делают землю красивее и богаче.