— Выходи!
Уже стучали по косякам дверей кованые сапоги, глухо били приклады автоматов.
— Выходи!
Вскоре все жители были согнаны на небольшую площадь перед зданием райкома партии.
Низенький человек вбежал на крыльцо. За ним поднялся гитлеровский офицер — медленно, степенно.
Низенький угодливо поклонился ему и, подняв руку, обратился к жителям:
— Отныне Советской власти нет. Власть принадлежит Германии. Ее представляет комендант города господин майор фон Штаммер. Господин комендант с сегодняшнего дня приступит к знакомству с населением.
И начались повальные аресты…
ГАРНИЗОН В ЛЕСНОЙ ГЛУШИ
Степан Иванович, поднявшись с места, медленно подошел к окну. Он долго простоял так, заложив руки за спину и глядя на темный лес, словно пытаясь кого-то разглядеть в его чаще. Мерно тикали ходики, висевшие в простенке между окнами.
— Пройти не дают эти сволочи, — заговорил, не оборачиваясь, начальник разъезда. — Хочешь воевать — воюй с армией! Хочешь испытать свою силу — померяйся силой с нашими солдатами! Нет, им надо грабить, жечь… Звери! Даже детей… Как вспомню — дрожь пробирает, злоба душит…
Степан Иванович тяжело опустился на лавку.
— Была у нас стрелочница Матрена, ты ее знаешь, — повернул он голову в сторону Опанаса Гавриловича. — У этой самой Матрены внук, лет десяти парнишка. Позавчера возвращался он с озера и нес несколько рыбешек. Видно, наловил сам. А в это время на разъезде стоял немецкий эшелон. Увидели мальчугана фашисты, загородили дорогу. Один из них спросил что-то у него, тот не понял и хотел пройти своей дорогой. Солдат толкнул мальчишку, сказал своим несколько слов. Те захохотали.
Я стою на платформе, все вижу. Солдат снова спросил, о чем-то мальчугана, показывая на рыбу. Мальчуган отвечает: «Не продается» или что-то в этом роде. Солдат схватился было за рыбу, но мальчишка вывернулся. После этого и пошло: солдат снова к нему, схватил в охапку да и направился к голове поезда. Я еще подумал: «Они, оказывается, и шутить умеют, вишь, как играют с ребенком». Солдат шел к паровозу решительно. За ним, спотыкаясь, хохоча, тянулись гитлеровцы. Дошли они до паровоза. Солдат, не задерживаясь, поднялся туда… Через несколько минут спустился… уже один.
Никто не удивился тому, что Степан Иванович вытащил из кармана платок и старательно стал вытирать глаза.
— В топку, понимаете!..
— Сволочи! — Опанас Гаврилович стукнул кулаком по столу.
— Много видел на своем веку, — продолжал Степан Иванович. — Но такого… такого еще не приходилось видеть!
Шерали до хруста в суставах сжал пальцы. Он не мог представить картины, рассказанной Козловым. Мальчишка в топке, в огне… Живой мальчишка!.. У топки тяжелая литая дверца. Ее Шерали видел как-то случайно, на какой-то станции в ожидании своего поезда. Кочегар, бросив несколько лопат угля в топку, ловко захлопнул дверцу. Да-да, тяжелую, литую. А потом кочегар, смахнув рукавом пот со лба, выглянул в окошко — вдохнуть свежего воздуха. По перрону бегали ребята… Это было, кажется, под Ферганой.
Шерали невольно повернулся к Бахтияру. Мальчик уже уснул.
— Боятся они людей, — проговорил Шерали, — поэтому им ребенок в зыбке кажется львом. Торопятся с нами покончить, уничтожить нас. А что же мы, так и будем сидеть?
— Нет! — Опанас Гаврилович сжал кулаки. — Силенка еще есть. Как в восемнадцатом мы поднялись! Думаете, старик стал?
Козлов отрицательно покачал головой.
— Рано в старики записываться, Опанас… Но сам посуди, подумай, где наши, что с ними? Отходят ведь.
— Придут, — уверенно заявил Опанас Гаврилович. — Он еще, фашист, пожалеет, что на свет народился.
Старик взглянул на ходики, подошел к ним тихонько, подтянул цепочку, на которой грузом висела старинная круглая гиря. Все это он сделал спокойно, неторопливо, как в обычные вечера. Так же тихонько, чтобы не разбудить Бахтияра, вернулся к столу.
Опанас Гаврилович держался бодро, но и его мучила мысль — а что дальше?.. Пройдет еще несколько дней, немцы освоятся, станут полными хозяевами и доберутся до этой глуши, до его сторожки.
Но не хотелось об этом думать!
— Было бы нас больше!.. Степан Иванович осмотрел присутствующих. — Подняли бы голову. А сейчас… Даже выйти, узнать, что творится на белом свете, не можем. В ближних селах побывать?
— Это мысль. — Шерали встал. — Это мысль, Степан Иванович. Побывать и… кое-кого пригласить к нам. Ведь пойдут люди.
— Правильно, Шура, — поддержал Опанас Гаврилович. — Обязательно пойдут.
Пожалуй, впервые за все последние дни Шерали улыбнулся.
— Можно считать, что здесь, в лесной глуши, уже создан… гарнизон. Пусть пока маленький, но гарнизон есть.
Опанас Гаврилович тоже невольно улыбнулся.
— Гарнизон? Из трех человек? Ах ты, Шура! Придумаешь тоже.
— Будет больше, — твердо ответил Шерали.
С ним согласился и Козлов.
— Решим так, — продолжал Шерали, — рано утром я отправлюсь в Червонный Гай.
— Ни в коем случае! — возразил Опанас Гаврилович. — Ты что, сам хочешь представиться фашистам? Берите — вот я… Разве тебе можно появляться там? Нет, это не годится. Поеду туда я. Кто я? Лесничий! Никому до меня дела нет, старик. И мне ни до кого дела нет. У меня много знакомых, друзей. Разузнаю все спокойненько и вернусь.
— Верно говорит Опанас Гаврилович. Сейчас там полно фашистов. Отбирают у населения скотину, запасы зерна, грузят в вагоны. Людей загоняют за проволоку. Особенно молодых…
Раздался тихий стук. Все, недоумевая, переглянулись. Опанас Гаврилович подошел к окну и, приложив ладонь к глазам, всмотрелся в темноту.
— Никого, — промолвил он.
Но снова раздался стук.
— Вы сидите, а я выгляну.
Опанас Гаврилович зажег фонарь и вышел из комнаты.
Вернулся он с Тимофеем Василенко, который вместо приветствия радостно воскликнул:
— Эге, да вас тут целый полк! А я подкрепление привел. — И, отворив дверь, крикнул в ночную тьму: — Заходите, товарищи, здесь свои.
В сенях раздался тяжелый топот.
Шерали обнял Тимофея, и тот понял, как волнуется его друг.
— Успокойся, Шура. Жена твоя жива-здорова.
Взгляд Тимофея упал на Опанаса Гавриловича. Лесничий стоял сгорбившись и, как Шерали, ожидал утешительных вестей.
Тимофей понял, сколько еще тяжелых дней и ночей придется провести его друзьям. Но что он мог сказать сейчас? Чем, какими словами порадовать их? Как вселить надежду? Сказать, что старшая дочь арестована, а младшая по специальному заданию райкома партии приступила к работе в немецком госпитале, — вот и все, но разве этим успокоишь? Верно, Галю устроили в госпиталь. Как? Лучше наедине поговорить…
— Привел к вам гостей, не сердитесь за это?
Гости не были местными жителями. По грязним, потрепанным красноармейским гимнастеркам, запыленным сапогам, утомленным лицам можно было сразу представить, какой тяжелый путь они проделали. Но красноармейцы держались бодро, здороваясь с каждым, крепко пожимали руку.
Когда все расселись, Шерали, Опанас Гаврилович и Степан Иванович вопрошающе посмотрели на Тимофея.
Собственно, он и сам собирался объяснять причину своего прихода.
— Эти товарищи, — начал он, — пробились из окружения. Ребята надежные и крепкие. Хотят воевать. Они останутся здесь с вами. О дальнейших планах, о необходимости ваших действий сообщит райком партии. Несколько слов о сегодняшней обстановке. Тяжелая она, товарищи…
Шерали взволнованно смотрел на друга: «Райком… Сообщит райком! И им не придется сидеть сложа руки… Так, значит, они не одни…»
Тимофей обратился к Опанасу Гавриловичу:
— Есть где разместить наших товарищей?
Опанас Гаврилович кивнул головой и встал. Красноармейцы вышли вслед за ним. Когда дверь плотно закрылась, Тимофей продолжал:
— Нас тут трое коммунистов, Шерали. Да из этих двое. Придется потрудиться. Райком партии, вероятно, будет находиться где-то в лесу. Нет нужды говорить о необходимости держать в строжайшей тайне все, что касается райкома. Многие колхозники покидают села и уходят в лес. Вот этих людей и нужно сплотить, подготовить к борьбе с врагом. Ни на один день, ни на одни час нельзя оставлять фашистов в покое. Пусть им смерть грозит на каждом шагу, пусть земля горит у них под ногами…
Тимофей говорил отрывисто, торопясь высказать самое основное, ввести в курс дела. Коммунистам предстояло стать ядром нового отряда.
— Новый отряд? — переспросил Шерали и широко улыбнулся. — Это хорошо, новый отряд. Мы, собственно, и название придумали…
— Уже успели… — удовлетворенно покачал головой Тимофей. — А мы для вас чуть ли не приказ готовим, инструкцию… Как решили назвать?
— «Маленький гарнизон», — Шерали гордо посмотрел на друга. — Скромно?
— «Маленький гарнизон», — повторил Тимофей. — Это хорошо. Только зачем скромность? Успокоитесь ли вы на «маленьком»?
— Дубы тоже когда-то были саженцами, — пояснил Шерали. — Да и мы с тобой ползали вроде Бахтияра. Что? Яркие примеры?
— Куда лучше. Так и передам в райком о новом отряде, «Маленьком гарнизоне».
— Можешь передать, что мы… — Начал Шерали и снова улыбнулся. — Боюсь дальше говорить. А то еще собьюсь на речь. Лучше будем доказывать делом.
— Правильно, — кивнул Тимофей. — Ну, надо собираться в путь.
— Какие будут первые задания для «Маленького гарнизона»?
— Необходимо выделить человека для постоянной связи с райкомом. Мне нельзя часто отлучаться из Червонного Гая, тем более приезжать к вам, к самому, так сказать, отдаленному нашему гарнизону. — Тимофей улыбнулся. — Гарнизону в лесной глуши. Да и «по долгу службы» в немецком госпитале я вряд ли скоро с вами увижусь. Это во-первых. Во-вторых, нужно готовиться к действиям.
— Мы готовы выполнить любое боевое задание, — сказал Шерали. — Считаем себя в распоряжении райкома партии. Раз не приходится служить в армии, то здесь будем воевать с врагом.
— Правильно! — согласился Тимофей. — Так вот, товарищи, надо назначить связного, вполне надежного, крепкого человека. По-моему, Равчук подойдет для этого дела.