– Ничего удивительного, – ответила Ксения с набитым ртом. – Вот тебе мой совет: в следующий раз бери красную.
Через полчаса жестяная синяя банка, несбыточная мечта Нининого детства, оказалась пуста. Вино тоже кончилось, и Нина засобиралась домой.
К вечеру на улице захолодало. Лужи замерзли, на перекрестках и пешеходных переходах зябко мигали светофоры. Нина быстро шагала к метро по ломким ледяным коркам. Ей было грустно. «Так можно убить любую мечту, – рассуждала она. – Достаточно завладеть тем, что желаешь, и обожраться до рвоты».
В тот день они сами вошли в Нинину жизнь, «ливайсы» цвета осеннего неба.
И все остальное по сравнению с этим казалось мелким и незначительным.
Дома Нина достала джинсы из сумки, положила на стол, любовно провела ладонью по бархатистому коттону. Села рядом и задумалась.
Тертые «ливайсы», уличная мода. Это были слова-пароль. Время потекло в обратном направлении и понесло с собой Нину.
И она вспомнила.
Она училась в восьмом классе. А они – в девятом.
Каждое утро она шла мимо них в школу – тихая умница-хорошистка на тонких ножках, в сапогах фирмы «Скороход» и пальтишке, из которого слегка выросла.
Нина замечала их издали – они курили возле калитки, – и все ее внимание было занято только ими.
Они всюду появлялись вдвоем, но вскоре Нина заметила, что у них компания. Еще две девушки – Нина не знала, как их зовут. Красивые, опасные, модно одетые парни.
И сами они тоже очень модно одевались – лучше многих, лучше всех. Остальные школьницы по сравнению с ними не одевались, а донашивали жалкие невзрачные тряпки.
А их имена…
Свое имя Нина не любила. Оно казалось ей никаким: обыкновенным и плоским. Нина мечтала, чтобы ее звали как-нибудь иначе – Мартина, Магдалина или на худой конец Кристина. Чтобы ее имя перекатывалось во рту, как круглый камешек, стукало в сердце, чтобы дыхание захватывало: Мар-ти-на!
В детстве она придумывала истории, в которых главную героиню звали Мартина, и все эти истории были про нее.
Но ее по-прежнему звали Нина. Она не могла простить родителям своего имени.
А их – тех, других – звали по-настоящему, звали так, что услышишь – не забудешь: одну Руслана, другую Яна.
Высокая, худющая, мрачная – Руслана. Маленькая хохотушка с нарисованным личиком – Яна. В Руслане было что-то цыганское, в школе поговаривали, что в ней течет цыганская кровь. Она стриглась коротко, у нее были черные очень прямые волосы, которые торчали во все стороны – такая стрижка называлась «французский выщип». Руслана красила глаза, губы – но не сильно, едва-едва, ей необязательно было рисовать себе лицо: ее и так было заметно. Ее глаза полыхали мрачным огнем, и она выделялась среди целой толпы нарядных школьниц.
А Яна так много смеялась, что у нее рано появились морщинки возле рта. Очень нежные, обаятельные морщинки. Голова у Яны была выкрашена в разные цвета: светло-блондинистый с белыми перьями, огненные завитки пожара, темная зола пепелища… Нине нравилось рассматривать волосы Яны. Они жили отдельно, сами по себе – блестящие, живые. Даже мертвой зимой они всегда были открыты и хранили в себе запахи и краски лета. Таких волос не было ни у кого не только у них в школе, но и во всей Москве.
Один раз Нина видела, как Яна бежит по улице одна. Издали она казалась беззащитной и крошечной, как Дюймовочка. Летний ливень хлестал отвесно, сбивая листья, и ее кроссовки шлепали прямо по воде. Куртка от дождя потемнела. Чтобы укрыться от холода, она сложила на груди руки – жалобно, как будто о чем-то умоляла. Нине казалось, что до нее доносится стук маленького Яниного сердца.
В другой раз кто-то рассказал, как Яна упала в обморок. Прямо на уроке – хлоп и лежит. Все вскочили, суетятся – думали, что Яна умерла. А она и не думала умирать: она отключилась. Яну уложили на стулья, и она пролежала без сознания, пока кто-то не дал ей нашатырь. А потом ожила, как ни в чем не бывало. Ее птичья душа вылетела в форточку, полетала над городом и вернулась обратно.
Нине так хотелось спросить ее: где ты была, Яна? Что видела? Правду рассказывают про тоннель и свет? Или нет никакого тоннеля, а есть лишь холод и тьма? Но она, конечно, ничего не спросила.
Руслана злилась, Яна смеялась. Они по-особому себя вели в школе и чувствовали себя по-особому. Они почти ни с кем не общались, а после занятий за ними заходили красивые парни и уводили куда-то.
Но дело было не в парнях. Дело было совсем в другом.
Нину Руслана и Яна не замечали. Когда она поднималась на школьное крыльцо в своем подростковом пальтишке, они оставались непроницаемыми, словно перед ними никого нет. Жить рядом с чужим равнодушием просто, но со временем оно стирает тебя, как мохнатый серый ластик. Целую вселенную можно запросто уничтожить, делая вид, что ее не существует! Нинина жизнь, такая понятная и важная, с умными книжками и хорошими оценками, с обязательным университетом впереди, в их присутствии не имела никакого значения. Но стоило им заметить кого-то еще – того, кто их интересовал, – и тогда они преображались. Они светились колючим зеленоватым сиянием: смех Яны становился нездоровым, резким, как упавшая в мойке посуда. А Руслана погружалась в адскую мрачность, но не как попало, а расчетливо, со вкусом, как умеют лишь опытные модели на подиуме.
Руслана и Яна не выходили у Нины из головы. Чем бы она ни занималась, краем глаза она различала их темные силуэты на изнанке каждой мысли. А ночью видела их во сне: они пронзали мягкую толщу сна, как две холодные пули.
На переменах они уходили на задний двор школы и курили. Руслана курила яростно, с ненавистью. Она все всегда делала с ненавистью, рассыпая вокруг себя темные искры, а вокруг резвилась Яна, похожая на разрисованную обезьянку. Они молчали или переговаривались о чем-то вполголоса, но даже за их молчанием Нина угадывала столько всего!
За ним было Тайное Знание предметов.
Но дело было не в молчании и не в тайном знании.
Дело было в другом.
Дело в том, что Нине было нечего надеть.
Совсем.
Это была саднящая рана, которая разъедала ее душу с того дня, когда она обнаружила, что ей нечего, нечего – абсолютно нечего! – надеть. В гардеробе была целая полка, забитая кофточками, свитерами и юбками, купленными матерью, кем-то отданными или подаренными. Некоторые вещи были с ценником – бывшие владельцы даже не захотели их обновить, настолько они казались никчемными. Еще бы! Нина их понимала: в этих опрятных пожилых кофточках она нигде не могла появиться – как и в пиджаке, который мать раньше надевала в свой научно-исследовательский институт, и в платьице, купленном в подростковом отделе «Детского мира». В них нельзя было выйти даже во двор. Что говорить о школе, где возле калитки курили Руслана и Яна.
У них в классе училась девочка Лиза. Эта Лиза летом надевала золотые цепочки с кулонами, а зимой ходила в беличьей шубке, которую ей купил папа, он работал заведующим в промтоварном магазине.
Лиза шубой гордилась. Смешно смотреть! Смешно и глупо: разве в шубе радость?
Радость была, конечно же, не в шубе.
Радость была в другом.
Нине ничего такого не хотелось – ни шубы, ни золотых побрякушек, ни всяких кулонов.
Она ко всему такому была равнодушна.
Для счастья ей нужны были простые заграничные вещи.
Очень простые.
Чтобы ходить по улице.
Вещи, каких не было ни у кого.
Это была ее тайна. Об этом никто не знал.
Во-первых, нужны были кроссовки. Белые дутые кроссовки, ровненькие и ладные, как цветочные бутоны, лучше американские «найк», и ни в коем случае не «адидас», в них многие ходили. Кроссовки «адидас» продавались в магазине и значит, не имели той цены, какую с десятилетиями приобретают для коллекционера антикварные вещи. Нужны были такие, чтобы сразу было видно: эти оттуда.
Во-вторых, джинсы. Только не индийская дрянь, не какая-нибудь унылая «монтана», а другие – голубые, правильно потертые, с аккуратно отстроченными швами. «Ливайсы» – Нина видела такие на Руслане и Яне.
Потом – трикотажная кофточка с капюшоном, лучше две. Ну и всякие майки с надписями во всю грудь, можно слегка растянутые. И маек побольше.
Но главное – «ливайсы»: Нине казалось, что они мгновенно и навсегда изменят всю ее жизнь.
Вот чего ей по-настоящему хотелось.
Но ничего такого у нее не было.
И не было у других, и нигде.
И жизнь оставалась прежней.
У нее над кроватью висела политическая карта мира. Африка на ней напоминала лоскутное одеяло – лоскутки разноцветные, ровные по краям. Нина часто разглядывала их перед сном – Африка располагалась на уровне ее глаз. Но одеяло Нину не привлекало. И Латинская Америка – человеческое легкое из анатомического атласа – тоже не особенно интересовала, несмотря на испанский язык. И желтая лепешка далекой Австралии, и птичий плевок Новой Зеландии на синем сатине Тихого океана. И остров Пасхи не занимал ее мыслей. И мыс Доброй Надежды. Даже обожаемая Испания не могла ей помочь в этом смысле. А вот Соединенные Штаты Америки и Канада – даже очень! Но они были слишком далеко. И больше всего ее интересовали ближние страны – Швеция, Германия, Финляндия. Там продавалось все что угодно. Даже из Польши кое-что привозили, а ведь Польша тоже еще недавно была социалистическая.
Если бы Нина умела становиться невидимой, она бы разглядывала Руслану и Яну вблизи целый час. И это был бы счастливейший час на земле. Ее взгляд перебегал бы с курток на джинсы, с джинсов на туфли, кольца, сумки, браслеты… Даже оставаясь видимой, она все равно смотрела и запоминала, а потом могла подробно описать, во что они одеты. Их вещи притягивали. Каждая скрывала в себе тайну – как и где ее достали, сколько денег отдали, какой она марки, из какого материала, и главное – главное! – из какого таинственного мира явилась она в этот надежный, обжитый, но такой нестерпимо одинаковый мир. За каждой вещью скрывались страны и города с цветными рекламами – города, в которых самым важным и притягательным были не музеи и не исторические здания, а магазины, магазины, магазины…